Дом стоял среди холмов в восточной части города, в миле от дома Джолин и Билла Клефтон, куда десятью днями раньше Эдом привозил черничный пирог, а заодно поделился с хозяевами подробностями страшного землетрясения в Токио и Иокогаме, которое произошло в 1923 году.
И сам дом напоминал жилище Клефтонов. Пусть оштукатуренный, а не обшитый досками, он давно нуждался в покраске. Трещину на одном из стекол залепили скотчем.
Агнес внесла хозяина дома в свой список по просьбе преподобного Тома Коллинса, местного баптистского священника, которого родители, не подумав, назвали точь-в-точь как коктейль.[33] Она поддерживала добрые отношения со всеми священниками Брайт-Бич, и ее пироги получали нуждающиеся прихожане всех вероисповеданий.
Эдом с грушевым пирогом и Агнес с Барти на руках пересекли аккуратно выкошенную лужайку, поднялись на крыльцо. Эдом нажал на кнопку звонка, и сквозь стеклянную панель двери до них донеслись первые десять нот мелодии «Этой древней черной магии».
В таких обшарпанных домах обычно не ставили дорогих звонков, скорее, обходились без звонков вовсе, и гостю приходилось объявлять о своем прибытии стуком.
Эдом в недоумении повернулся к Агнес.
– Странно, – вырвалось у него.
– Нет. Очаровательно, – не согласилась с ним Агнес. – В этом есть какой-то смысл. Во всем есть какой-то смысл, дорогой.
Дверь открыл пожилой негр. Резкий контраст белоснежных волос с темно-шоколадной кожей создавал впечатление, что над его головой реет нимб. Белоснежная бородка, добрые черты, проницательные темные глаза, перед ними словно возник главный герой фильма о джазисте, который после смерти вновь вернулся на землю, уже чьим-то ангелом-хранителем.
– Мистер Сефарад? – спросила Агнес. – Обадья Сефарад?
Глянув на аппетитный пирог в руках Эдома, темнокожий джентльмен ответил мелодичным, но степенным голосом, достойным Луи Армстронга:
– Вы, должно быть, та дама, о которой говорил преподобный Коллинс.
Голос этот лишь добавил лишний штрих к сложившемуся в голове Эдома образу небесного аса бибопа.[34]
Повернувшись к Барти, Обадья широко улыбнулся, сверкнув верхним золотым зубом:
– Вот кто слаще любого пирога. Как зовут малыша?
– Бартоломью, – ответила Агнес.
– Да, разумеется.
Эдом в изумлении наблюдал, с какой легкостью Агнес нашла контакт с хозяином дома, перейдя от «мистера Сефарада» к «Обадье» еще до того, как все они добрались от порога до гостиной. Пирог приняли с благодарностью, на столе появились чашки с кофе, двое из них сразу прониклись друг к другу самыми теплыми чувствами, а ведь времени с момента знакомства прошло совсем ничего. Эдому его хватило бы только на то, чтобы собраться с нервами, переступить порог и сообщить что-нибудь интересное об урагане, который пронесся через Галвестон в 1900 году, унеся с собой шесть тысяч жизней.
Обадья, усаживаясь в видавшее виды кресло, спросил Эдома:
– Сынок, могу я тебя откуда-то знать?
Устроившись на диване рядом с Агнес и Барти, приготовившись играть спокойную роль стороннего наблюдателя, Эдом переполошился из-за того, что разговор вдруг зашел о нем. Испугало его и обращение «сынок». За тридцать шесть прожитых лет слово это он слышал только от отца, который уж десять лет как умер, но по-прежнему пугал его во снах.
Эдом покачал головой, чашечка задребезжала на блюдце.
– О нет, сэр, нет, не думаю, что мы встречались до этого дня.
– Может, и так. Но твое лицо кажется мне знакомым.
– У меня самое обычное лицо, какие можно увидеть где угодно, – ответил Эдом и решил рассказать о торнадо, который в тысяча девятьсот двадцать пятом году зацепил целых три штата.
Возможно, Агнес догадалась, о чем заведет речь Эдом, потому не позволила ему начать.
Откуда-то Агнес узнала, что в молодости Обадья показывал на сцене фокусы. И без малейшего усилия увела разговор в эту сторону.
Редкому негру удавалось пробиться в ряды фокусников-профессионалов. Обадья был одним из этих немногих.
Музыкальная традиция имела в негритянской среде глубокие корни. С фокусниками дело обстояло с точностью до наоборот.
– Возможно, мы не хотели, чтобы нас называли колдунами, – с улыбкой объяснил Обадья. – Еще одна причина, чтобы нас вешать, а у белых их и так хватало.
Пианист или саксофонист мог пойти достаточно далеко благодаря таланту и самообразованию, но будущий фокусник не мог обойтись без наставника, который открыл бы ему самые сокровенные секреты мастерства и помог овладеть навыками отвлечения внимания, без которых невозможно вызвать восторг зала. Эту сферу, за малым исключением, занимали белые, молодому негру требовалось положить немало усилий на то, чтобы найти наставника, особенно в 1922 году, когда двадцатилетний Обадья решил стать следующим Гудини.[35]
Обадья взмахнул рукой, и на его ладони появилась колода карт, которую он словно достал из секретного кармана невидимого пальто.
– Желаете что-нибудь увидеть? – спросил он.
– Да, конечно, – в голосе Агнес слышалась неподдельная радость.
Обадья, удивив Эдома, бросил колоду ему:
– Сынок, тебе придется мне помочь. Мои пальцы ни на что не годятся.
