– Зовите меня Агнес. Я полагаю, манипулируют с картами.
Медленно покачивая руки перед глазами, словно видел их прежними, с ловкими пальцами, фокусник рассказал, какие чудеса может творить первоклассный карточный шулер. И хотя говорил он ровным голосом, не прибегая к восклицаниям или театральным паузам, фокусы с картами загадочностью превосходили и вытаскивание кроликов из шляпы и голубей из шелковых шарфов, и распиливание блондинок.
Эдом внимал Обадье, затаив дыхание, как, впрочем, и положено человеку, чей самый отчаянный поступок заключался в покупке фордовского желто-белого универсала модели «Кантри-Сквайр».
– Когда меня перестали приглашать в ночные клубы и театры… я переключился на азартные игры.
Сидевший в кресле Обадья положил руки на колени, помолчал, переводя взгляд с Агнес на Эдома.
– Я ездил из города в город, выискивая места, где играли в покер по высоким ставкам. Это запрещено законом, но найти такие заведения не составляло особого труда. Я зарабатывал на жизнь жульничеством.
За вечер он старался много не выигрывать. Предпочитал небольшую, но верную прибыль, при этом забавляя своих жертв болтовней. Поскольку рассказывал он много интересного, партнерам казалось, что ему просто шла карта, поэтому его выигрыши ни у кого не вызывали подозрений. И скоро за карточными столами он стал зарабатывать больше, чем на сцене.
Его сгубила жадность. Легкость, с которой давались деньги. Вместо того чтобы и дальше выигрывать помалу, он использовал всякую возможность сорвать большой куш.
– В результате я привлек к себе внимание. Попал под подозрение. Однажды в Сент-Луисе кто-то из игроков опознал меня, вспомнил, что видел на сцене, хотя я и постарался изменить внешность. Играли по-крупному, да только игроки к высшему обществу не относились. Они схватили меня, избили, потом монтировкой по одному размозжили все пальцы.
По телу Эдома пробежала дрожь.
– По крайней мере, приливная волна в Санрику покончила со всеми сразу.
– Случилось это пять лет тому назад. И после несчетного числа операций я имею вот это. – Он поднял изуродованные руки. – Во влажную погоду суставы болят, в сухую – меньше. Я могу обслуживать себя, но мне уже никогда не быть карточным шулером… или фокусником.
Какое-то время все молчали. И тишина эта напоминала затишье, которое, по свидетельству очевидцев, всегда предшествовало сильнейшим землетрясениям.
Даже Барти не гукал и не пускал пузыри.
Первой заговорила Агнес:
– Что ж, мне ясно, что вы не успеете рассказать о своей жизни за один год. Вам надо выделять двухлетний грант.
Обадья покачал головой:
– Я – вор.
– Вы были вором. И за это на вашу долю выпали жестокие страдания.
– Поверьте мне, я воровал не для того, чтобы потом искупить вину страданиями.
– Но сейчас вас мучают угрызения совести, – гнула свое Агнес. – Я вижу, что мучают. И не потому, что вам изуродовали руки.
– Не просто угрызения совести, – ответил фокусник. – Стыд. Я родился в хорошей семье. Меня воспитывали не для того, чтобы я стал жуликом. Иногда, пытаясь понять, почему я пошел по кривой дорожке, я думаю, что дело не в деньгах. Во всяком случае, не они стали главной причиной. Основным толчком послужила уязвленная гордость. Я гордился тем, что в картах нет равного мне, и, когда потерял возможность демонстрировать свое мастерство в ночных клубах, решил показать себя в другом месте.
– Происшедшее с вами может многому научить и других, – заметила Агнес. – Если, конечно, вы захотите поделиться с ними всеми подробностями. Но если вы предпочтете ограничиться более ранним периодом, до того, как сели за карточный стол, никто не вправе отказать вам. И без этого вы прожили интереснейшую жизнь, о которой должны знать наши потомки. Библиотеки забиты биографиями кинозвезд и политиков, большинство из которых не способны на самоанализ. О жизни знаменитостей мы уже знаем предостаточно, Обадья. И информация эта по большей части бесполезна. А вот что может нам помочь, возможно, даже спасти нас, так это знания о жизни реальных людей, которые никогда не смогли сыграть даже вторых ролей, зато знают, откуда они сами явились и к чему пришли.
Эдом, который за всю свою жизнь не сыграл ни первой, ни второй, ни какой-либо другой роли, наблюдал, как затуманился перед ним образ сестры. На глаза навернулись жаркие слезы. Он любил сестру, гордился ею и чувствовал, что его жизнь имеет хоть какой-то смысл, раз он может ездить с ней по городу, развозить ее пироги, а иногда своими словами вызывать ее улыбку.
– Агнес, – ответил ей фокусник, – вам бы лучше договориться о встрече с библиотекарем, чтобы оставить для истории вашу жизнь. Если вы затянете с этим еще на сорок лет, то потребуется десятилетие, чтобы все записать.
