Пальцы у доктора Уолтера Липскомба были более длинными и подвижными, чем у пианиста. Он производил впечатление маститого дирижера симфонического оркестра, который одним поднятием палочки устанавливал полнейшую тишину и требовал внимания самим фактом своего появления. И голос его, когда он обратился к притихшему Недди, переполняли властность и уверенность в себе.
– Я – врач этого ребенка. Она родилась недоношенной и лежала в больнице по поводу ушной инфекции. По вашему голосу чувствуется, что через двадцать четыре часа у вас разыграется сильнейший бронхит, и, я уверен, вы не хотите нести ответственность за то, что заразите ребенка вирусным заболеванием.
Недди дернулся, словно получил оплеуху:
– У меня договор на аренду…
Доктор Липскомб чуть наклонился к пианисту, словно суровый учитель, решивший, что назидание будет более действенным, если не просто отчитать шкодливого ученика, но и как следует крутануть ему ухо.
– Мисс Уайт и ребенок покинут это помещение до конца недели… при условии, что вы перестанете докучать им своей трескотней. С каждой минутой их пребывание здесь будет удлиняться на день.
И хотя доктор Липскомб говорил столь же мягко, что и пианист, а на его добродушном лице не читалась склонность к насилию, Недди Гнатик отпрянул от него и бочком ретировался через порог.
– До свидания, сэр. – И Липскомб захлопнул дверь, едва не стукнув Недди по носу.
Ангел лежала на полотенце на разложенном диване. Грейс только что поменяла ей пеленку.
– Вот так жене пастора следует вести себя с несносным прихожанином, – прокомментировала Грейс действия доктора, когда тот взял малышку на руки. – Иногда я жалею о том, что не могу найти нужных слов.
– У вас хватает и других забот. – Липскомб покачивал девочку на руках. – Я в этом нисколько не сомневаюсь.
Целестину удивило появление Липскомба.
– Доктор, я не знала, что вы собираетесь зайти ко мне.
– Я сам этого не знал, пока не обнаружил, что нахожусь рядом с вашим домом. Я предположил, что ваша мама и Ангел наверняка дома, и подумал, что, возможно, застану и вас. Если я помешал…
– Нет-нет. Я просто…
– Я хотел сказать вам, что ухожу из медицины.
– Ради ребенка? – озабоченно спросила Грейс.
Покачивая Ангел на больших руках, Липскомб улыбнулся:
– Нет. Нет, миссис Уайт, мне кажется, эта юная леди совершенно здорова. И не нуждается в медицинской помощи.
Ангел, словно очутившись в руках Бога, круглыми глазками смотрела на врача.
– Я продаю свою практику и ставлю точку в медицинской карьере, – продолжил Липскомб. – И хотел, чтобы вы знали об этом.
– Не желаете чашечку чаю и кусочек кекса? – спросила Грейс, словно следуя рекомендациям справочника «Правила этикета для жен священников».
– Вообще-то, миссис Уайт, такое событие требует шампанского, если вы не имеете ничего против спиртного.
– Некоторые баптисты, доктор, на дух не переносят спиртного, но мы не придерживаемся столь жестких правил. Правда, можем предложить только бутылку теплого шардоне.
– Вы живете всего в двух с половиной кварталах от лучшего в городе армянского ресторана. Если вы позволите, я слетаю туда и вернусь с холодным шампанским и обедом.
– Без вас нам пришлось бы довольствоваться куском мясного рулета.
– Если вы, конечно, не заняты. – Липскомб повернулся к Целестине.
– У нее сегодня выходной.
– Уходите из медицины? – повторила Целестина, удивленная и его словами, и несвойственной ранее веселостью.
– Вот это мы и должны отпраздновать… завершение моей карьеры и ваш переезд.
Внезапно она вспомнила: Липскомб заверил Недди в том, что они съедут в конце недели.
– Но нам некуда уезжать.
Липскомб передал Ангел бабушке:
– Мне принадлежит несколько домов. В одном из них вас ждет квартира на две спальни.
Целестина покачала головой:
– Я могу оплатить только квартиру-студию, причем маленькую.
– За новую квартиру вы будете платить столько же, сколько за эту, – заверил ее Липскомб.
Целестина и ее мать многозначительно переглянулись.
Врач заметил и понял значение этих взглядов. Румянец вспыхнул на его бледном лице.
– Целестина, вы, конечно, красавица, и я уверен, что вы привыкли остерегаться мужчин, но клянусь вам, мои намерения абсолютно честны.
– О, я и не думала…
– Нет, подумали, и я понимаю, что жизнь научила вас так думать. Но мне сорок семь, а вам – двадцать…
– Почти двадцать один.
– …и мы живем в разных мирах, причем ваш я уважаю не меньше своего. Я уважаю вас и вашу удивительную семью… вашу преданность, вашу решительность. Я хочу помочь вам только потому, что я у вас в долгу.
– Что вы могли мне задолжать?
– Скажем так: в действительности я в долгу перед Фими. Слова, которые она произнесла между двумя смертями на операционном столе, полностью изменили мою жизнь.
«Ровена вас любит, – сказала ему Фими в момент короткого просветления. – Бизил и Фризил с ней, у них все хорошо». Послание от погибших жены и детей из потустороннего мира, в котором они дожидались его.
Умоляюще, без намека на интимность, Липскомб взял руки Целестины в свои:
