Роблес потер себе лоб; перед его мысленным взором пронесся белесоватый мир, оправленный в никель и мигающий неоновыми глазами; а за ним — другой, раскинувшийся вширь, красноватый, полнящийся песнями, именами, развернутыми знаменами, взбешенными лошадьми. В центре каждого из этих миров стояла его собственная фигура: прозрачно-бледная — в одном, почерневшая, обугленная — в другом. Опаленный человек протягивал руки призрачному; тот был не в силах поднять свои. Роблес прикоснулся губами к голове Ортенсии; почувствовал: здесь цельная, без разлома, единая жизнь. Единая от рождения до смерти, как жирная линия, проведенная одним движением твердой руки… Быть может — ему не хотелось больше думать, а хотелось выбежать отсюда со своим сокровищем, силой, и швырнуть его в пасть мира, ждущего лакомства от сильного человека, — быть может, только отказавшись от обмена этой силы, почерпнутой у Ортенсии, на внешнее могущество… только так…
Он встал и оборвал свои размышления. Тусклые глаза Ортенсии вглядывались в него, как в бесплотную тень, и осветились улыбкой, только когда она услышала шорох одежды, стук ботинок по половицам, шумное дыхание.
Заляпанный грязью автобус подъезжает к конечной остановке на улице Рамона Гусмана, и из него выходят мужчина в сомбреро, какие носят на севере, женщина в ситцевом платье и худенький мальчик лет десяти с лишаем на щеке. Мужчина слюнявит в толстых губах сигарету и, щуря клопиные глазки, следит за шофером, который лезет на крышу автобуса за прикрытым брезентом багажом. Женщина, не то чтобы толстая, но бесформенная, как тюк, сутулит и без того сутулые плечи и удерживает за руку мальчика в синих штанах и рубашке с открытым воротом, который кричит и показывает пальцем на мороженщика.
— Ну, вот и чемоданы. Увидишь, старуха, что такое наша столица!
— Эва, как будто ты здесь уже был.
— Нет, быть-то я не был; но мужчины всегда знают побольше, чем вы, понятно?
— Смотри, продают мороженое; смотри, продают мороженое, я хочу мороженого!
— Замолчи, надоеда. Хоть бы уж он поскорее вырос, чертенок!
— Ну да, а тогда станешь жаловаться, что он пьянствует и путается со шлюхами.
— Замолчи, Энрике! А потом еще спрашиваешь, кто это учит ребенка всяким гадостям!
— Ну, пойдемте, — говорит мужчина с клопиными глазками и неровно подстриженными усами. — Посмотри только, Tepe, посмотри только, какой город! Недаром про него говорят — город дворцов! Посмотри только, какой проспект! Посмотри вон туда, на площадь. Видишь памятник? Это Куаутемок. Фелипито, кто был Куаутемок?
— Этот, который что-то там сделал в печальную ночь; я хочу мороженого!
— Видишь, Tepe, вот для чего их посылают в школу. Фелипито! Скажи мне, кто был Куаутемок!
— Вот пристал! Хочу мороженого!
Мужчина замахивается на мальчика; женщина укоризненно смотрит на мужчину.
— Ну, вот и мы, красавец Мехико. Увидишь, Tepe, в столице у нас пойдут дела на лад. Здесь быстро зашибают деньгу, сама увидишь. При моем ремесле — а я в шорном деле не новичок — и при такой клиентуре, как гринго, которых здесь пропасть, мы за один год разбогатеем.
