— Занятный вы человек, Сьенфуэгос. Назначаете мне свидание в баре — подумайте только, — а теперь хотите, чтобы я рассказала вам свою жизнь.
— А чего вы ожидали от меня?
— С вами, по крайней мере, можно говорить откровенно. Хотите, я выскажу мои догадки?
— Конечно.
— Во-первых, Сьенфуэгос — друг Роблеса и может быть мне полезен в деловом смысле. Вы согласны?
— Согласен. Но сказать вам одну вещь? Могущественный банкир вот-вот докатится до Приюта Мундет. Стоит кому-нибудь ликвидировать свой счет в банке, «дом Эшер» зашатается.
— Что-то не похоже…
— Не похоже, потому что никому не приходит в голову, что Роблес может вложить все депозиты банка в какие-то фантастические аферы с куплей-продажей песчаных участков… Но как бы то ни было, дело не в этом.
Пимпинела облизнула губы и сделала вид, что эта новость ее совершенно не волнует.
— Во-вторых, Сьенфуэгос думает, qu’il peut coucher avec moi[153], a я всегда не прочь дать урок людям. Я это умею. Согласны?
— Да, но вы опять не угадали.
— В-третьих, хоть это и маловероятно в данном случае, но в конце концов это мое métier[154]; вы хотите, мой друг, придать себе блеск аристократическим именем. Для такой роли я гожусь. Кажется, вы сами это сказали как-то раз, не так ли? Ты мне деньги, я тебе знатность, ты мне знатность, я тебе деньги. Но поскольку вы едва ли рассчитываете на это, остается допустить, что вы в самом деле хотите, чтобы я рассказала вам свою жизнь.
— Не обязательно именно вашу жизнь. Расскажите мне вообще о людях…
— Это называется сплетничать.
— И вы это любите.
Пимпинела улыбнулась и сняла перчатки. Оглянулась вокруг в поисках знакомых лиц. Маленький бар, по-видимому, был главным образом пристанищем любовников, развлекающихся парочек и конфузливых женихов и невест. Пимпинела с удвоенным любопытством поискала знакомых. На каждом столике, едва освещая скатерть, горела свеча под колпачком из пергаментной бумаги. Лиц нельзя было различить. К тому же бар был разделен на закутки вроде стойл, а несмолкавшее пианино заглушало и без того невнятный говор мужчин и женщин, рассеянных по залу.
— В отдельных кабинетах, какие были лет тридцать назад, по крайней мере имелись шезлонги и прочие удобства.
— Мы живем в эпоху всеобщего б……, к чему уж тут отдельные кабинеты.
Пимпинела скомкала перчатку, и в глазах ее сверкнул холодный гнев.
— Как вы смеете!.. Есть слова, которые сразу выдают того, кто их произносит.
— Что вы будете пить, Пимпинела?
— Я, кажется, к вам обращаюсь. Перестаньте подмигивать, оставьте эти босяцкие ухватки.
— Дорогая Пимпинела, при таком отсутствии гибкости вы ничего не добьетесь и уж во всяком случае возвращения асьенд и восстановления прошлого…
— Что вы понимаете! Легко говорить… Что вы понимаете!
