— Повтори только это, сволочь, и!.. — Родриго поднес кулак к лицу Сьенфуэгоса. — Что ты об этом знаешь! Ты переспал с ней, чтобы что-то испытать, не знаю, что — кто тебя поймет, — а не потому, что любил ее; ты ее никогда не любил, и никто не любил ее больше, чем я, слышишь! Не думаю даже, что ты это сделал для того, чтобы доказать мне, что можешь в два счета добиться того, чего я не добился за всю жизнь. Но ты не спал с ней всякий раз, когда потихоньку выходил из дому и отправлялся в бордель, тебе не приходилось наделять каждую девку лицом и телом Нормы, чтобы быть в состоянии хоть немного любить ее, ты не говорил проституткам слова, которые хотел бы сказать Норме, которые предназначались только для нее; ты не пытался заменить Норму десятками безымянных, безликих, бесчувственных тел. Сволочь!
Икска расслабленно сидел в своем углу и молча улыбался.
— Ну-ну, смейся. Конечно, тебе-то что.
Машина медленно тронулась. Руки в желтых перчатках легонько ерзали по рулю. В последний раз — клялся себе Родриго, — в последний раз, больше никогда. Он думал о том, что возможны всякие объяснения и что ему незачем возвращаться к тем, которые ему больнее всего принять, которым не должно быть места в его новой жизни.
— Прости меня, Икска. — «Не так ли надо вести себя с ним?» — подумал Родриго. — Я знаю, что ты мне друг, что ты сделал бы все для меня… конечно, исходя из своей точки зрения. Дважды два — четыре. Занавес. Нет, не так все это просто… потому что, когда у тебя есть талант, а ты не развиваешь его… когда знаешь, что можешь любить, а не любишь… когда знаешь правду, а сознательно начиняешь себя ложью…
— Ну, а теперь, теперь когда у тебя есть все?
«В последний раз», — клялся он.
— Что все? Пимпинела? Она дает мне то, что имеет, свое имя, свою элегантность, свои связи, как мне давала Норма что-то другое, хотя и не знала об этом, а я ей ничего не даю. Я и женился на Пимпинеле ради этого. Ради того, что она мне дает — начиная со своей девственности. Должно быть, она считает, что и я ей что-то даю. Тетя Лоренса смогла, наконец, восстановить свой паршивый амбургский дом, доставить себе удовольствие прогнать евреев и гачупинов и начать опять принимать мумий вроде нее самой. Хоакинито смог спокойно умереть, прижав к груди бутылку «эннесси». Недоноску Бенхамину уже не о чем беспокоиться. Но я не дал им ничего от самого себя, Икска. А Пимпинела мне помогает, понимаешь? доставляет мне нужные связи, приводит в Педрегаль других мумий. Но она не знает и никогда не узнает, кто я…
— Тем лучше!
— Не смейся: она не узнает, какое я дерьмо; она, должно быть, искренне думает, что я выдающийся человек, потому что, написав десяток сценариев для боевиков, я обзавелся большим белым домом с садом, декорированным в стиле «Рокайль», с бассейном и со скульптурами Генри Мура, «ягуаром» и супругой с именем. Она наверняка так думает и чувствует себя вполне удовлетворенной. Но то, что составляет мое существо, осталось изолированным, как клочок земли, превратившийся в остров, и сколько я ни думаю об этом наедине с самим собой — потому что я уже ни с кем не могу говорить о таких вещах, мне этого не простили бы, — я никогда не узнаю, кто я и что со мной произошло. Посмотри, — Родриго отпустил руль и поднес руки к лицу Икски. — Это такие же руки, как у других…
— Не дури. Веди машину как следует.
— Посмотри на эту руку: она способна рукоблудничать, но способна и писать, действовать, обнимать женщину, играть, работать. А этой рукой я всегда только… ковырял в носу. Эта рука — ты это знаешь, я говорю это не для того, чтобы разжалобить тебя! — могла написать великую поэму, могла ласкать Норму Ларрагоити… посмотри на нее… она многое, многое могла. Моя мать думала, что эта самая рука может вытащить ее из той трясины, в которую ее засасывали бедность и культ мертвеца, и она могла это сделать. Но она даже не закрыла ей глаза: была слишком занята ковыряньем в носу. А могла.
Икска, выйдя из себя, прорычал:
— Замолчи. Противно. Чего ты заслужил, то и имеешь.
— Заслужил? Что это значит? Чего заслуживала моя мать: чтобы воскрес мой расстрелянный отец? Чего заслуживала Норма: чтобы ее любил неудачник по имени Родриго Пола? Мы все заслуживаем то, что имеем: моя мать свою тоску, Норма свою смерть, а я свое нытье.
За виадуком Нуэво-Леон машины набирали скорость. По сторонам мелькало все меньше огней, все больше садов.
— Ты не думаешь, что мои излияния к чему-то обязывают тебя? — улыбнулся Родриго.
— Я только твой слушатель, — ответил Икска.
