— Да, так гораздо удобнее. Когда на все смотришь со стороны, чувствуешь себя единственным свободным человеком, не так ли? — Родриго расхохотался. — Дай-ка вспомнить: в первый раз мы встретились с тобой на подготовительном, когда ты заинтересовался группой Томаса Медианы; тебе было тогда лет восемнадцать, но ты уже выглядел так же, как сейчас. Во второй раз — во время студенческих стачек в защиту университетской автономии. Потом мы встречались в ту пору, когда ты был псевдоконфидентом Федерико Роблеса, вплоть до тысяча девятьсот пятьдесят первого. И вот теперь. Что ты делаешь теперь?
— Я не живу больше в этом городе, — ответил Икска. — Здесь я уже сделал то, что должен был сделать.
— Что? Кончилась возможность сосать Роблеса и Норму, и до свиданья? Прекрасная жизнь для праведника!
Икска все в той же позе — словно плюхнулся, как куль, да так и остался — сидел в своем углу. Без галстука, в черном двубортном пиджаке и старых серых брюках, он не отличался от любого прохожего с улицы.
— Все нашли свою судьбу. Даже я…
— Судьбу? А, ты много говорил о судьбе и о жертве. Ну-ну!
— Можно послужить жертвой, и не понимая этого, — послышался снова низкий голос Сьенфуэгоса. — Так умерла Норма.
— Да, расскажи мне об этом. Какое ты имел к этому отношение?
— Я? Никакого. Они несли в себе свою судьбу.
— О Роблесе больше ни слуху ни духу. Ты не знаешь, что с ним стало? Мне сказали, что он снова женился. — Родриго подумал о том, как он выглядит сейчас, когда ведет машину: ему хотелось, чтобы последнее впечатление, которое он оставит у Икски, было связано с уверенными и изящными движениями его рук и головы. Мимо промелькнуло несколько одноэтажных ресторанчиков и закусочных.
— Да, он женился. Живет на Севере; кажется, у него есть земля, и он выращивает хлопок. Если не ошибаюсь, в Коауиле. У него есть сын.
— Причина пожара так и не выяснилась?
— Нет. Роблес пришел в полицию и заявил, что пожар произошел по его вине. Что он несет ответственность за смерть Нормы. Но ему не поверили, отнесли его слова за счет нервного потрясения, тем более, что знали о его банкротстве.
— Кто сыграл с ним эту скверную штуку? Все-таки жалко беднягу. Говорят, все это подстроил Роберто Регулес, мой благородный школьный товарищ, Ну, а как ты?
У Сьенфуэгоса — он сам это почувствовал — по-старому заблестели глаза.
— Я?
— Да, ты. Иногда мне даже не верится, что ты ешь и спишь, — засмеялся Родриго.
Икска поставил ногу на правую ногу Родриго, слегка нажимавшую на акселератор.
— Осторожно…
И надавил на нее. Машина мчалась все быстрее и быстрее.
— Я? Чего ты хочешь? Чтобы я рассказал тебе, что со мной случилось за эти годы и как я живу? Я бы сам хотел это знать.
— Икска, убери ногу!.. — Родриго нажал на клаксон, и он заревел, заглушая скрип колес.
— Думаешь, я помню свое собственное лицо? Моя жизнь каждый день начинается заново, — кричал Икска, — и я никогда не помню, что произошло перед этим, понимаешь? Никогда! Все было ужасной игрой, и только, игрой в забытые обряды, в знамения и в мертвые слова; должно быть, она довольна, уж конечно, она довольна, уж конечно, она верит, что смерть Нормы была необходимой жертвой и что, раз она принесена, мы можем опять погрязнуть в убожестве, кликушествовать, поминая своих родичей, и разыгрывать смирение!
— Икска, убери ногу с акселератора, а то я потеряю управление…
