Пришедшие потрясенно смотрят на главного мусорщика. Уходит еще больше лотчеров, но низинники и срединники, явившиеся в палату, голодны. Их жизнь не баловала, и они рвутся проявить себя. Остается и немало высотников. Их, идущих на Отбор, отец считал лотчерами, слабаками, которые боятся отстаивать статус на дуэли. Вот только не каждый высотник с ним согласился бы. Все больше людей верят в то, что пройти Отбор – это великая честь, что интеллект выше грубой силы.
Дядя желает доказать, что Урвины обладают и тем и другим.
И все же, сколько бы нас ни учили, что все цеха равны, мало кто стремится в Мусорщики. Люди хотят в цех Стражи, Политики и Науки. Может быть, даже к Охотникам, но только не к Мусорщикам. Дядя никогда не позволит связать имя Урвин с цехом, который возится с нечистотами.
Герм провожает сердитым взглядом убегающих, а потом уходит по коридору.
Вскоре очередь разделяется на три группы, и в соседней я вижу знакомое лицо.
– Вот уж не ждала встретить тебя здесь, – говорит Брайс.
Я молчу.
– А ты прямо пышешь энтузиазмом, – замечает она. – Все так же считаешь, будто я жду от тебя чего-то за спасение?
– Да.
Она смеется.
– Никогда бы не подумала, что ты из тех, кто хочет пройти Отбор, Конрад. – Окидывает меня взглядом с головы до ног. – Ты сложен как дуэлянт.
– С едой везло.
Она кивает.
– Теперь-то назовешь мне имя семьи? – улыбается. – Я ведь не отстану.
Не понимаю я эту девчонку. Чего она так дружелюбна со мной? Мы же сейчас соревнуемся.
– Элис.
– Никогда такого не слышала, – озадаченно признается Брайс.
– Это имя матери.
– Уверена, она очень гордится.
– Она погибла.
Между нами словно возникает ледяная гора. Брайс потрясенно открывает рот. Бормочет какие-то соболезнования, но я не слышу ее через толпу.
– Что ж… – произносит наконец Брайс. – Удачи.
Я бы и ей пожелал того же, но не позволю ничему встать между мной и спасением Эллы от тлетворного, ядовитого влияния дяди.
Моя шеренга тянется к лестнице. Воняет дыханием и немытыми телами низинников. Очередь проходит по коридору, увешанному портретами нынешних мастеров. Сквозь окна льется солнечный свет. В конце коридора за столом сидят отборщики в черных мантиях с эмблемами всех двенадцати цехов. Они принимают от кандидатов деньги и результаты тестов.
И тут со стороны стола доносится голос, от звука которого у меня по коже пробегает мороз:
– Я все деньги отдал, так что бери меня на Отбор, а не то морду разобью!
– Нельзя, сэр, – говорит отборщица, хладнокровно скрещивая на груди руки. – Либо вы платите все двести монет, либо я вас не пропускаю.
– У меня отличные результаты, – настаивает Громила.
– Чудесно. Вас отберут, если вы кому-то понадобитесь. Однако денег все равно не хватает.
– Я не уйду с пустыми руками.
– Так, может, не стоило проигрывать на дуэли, Атвуд? – кричат ему из толпы.
Раздаются смешки.
Громила оборачивается, готовый врезать кому надо… Но прежде, чем он успевает выплеснуть гнев, вперед выходит невысокий паренек.
– Сколько ему недостает?
– Тринадцать монет.
Нефритовые глаза паренька скрыты за неопрятной черной челкой. Сам он – сущий заморыш, особенно на фоне Громилы. Он медленно открывает кошель и копается в его скудном содержимом. Края куртки у заморыша подрастрепались, а дуэльная трость погнута, но вот он, отсчитав тринадцать монет, ссыпает их в широченную ладонь Громилы.
Тот с прищуром смотрит на случайного благодетеля. Думает о том же, о чем и я: заморыш в будущем чего-то потребует. Чего-то значимого. Однако выбора у Громилы нет. Опустив голову, он бормочет слова благодарности.
– Не стоит, – отвечает мелкий. – Я Себастьян из семьи Авелей.
– Я Громила. Просто Громила.
Они пожимают друг другу руки.
Наконец подходит моя очередь.
Отдаю двести монет, плату за возможность быть отобранным. Это все, что выдал мне дядя. Протягиваю отборщику конверт с результатами тестов.
– Удачи. – Чиновник принимает у меня деньги и бумаги. – Если пройдете отбор, ваше имя назовут этим вечером в Высоком амфитеатре.
Разворачиваюсь и ухожу, а в животе у меня затягивается узел тревоги. Я всегда хотел быть господином своей судьбы, но теперь мне остается лишь надежда.
Я сижу вдали от сцены, а к подиуму Высокого амфитеатра, запинаясь, выходит мастер-мусорщик. Толпа притихает. Герм окидывает нас свирепым взглядом, затем, громко икнув, заводит пьяную пафосную речь:
– Ну, разве же это не великий момент? Видели бы вы себя со стороны, ветроплюи. Глазки так и светятся. Я бы и сам радовался, будь у меня надежда пройти в хороший, почетный цех. Но, угадайте, что со мной стало? – Он мрачнеет. – Меня взяли в Мусорщики! Сегодня одного из вас тоже туда заберут.
Я сглатываю.
Нахожу взглядом дядю. Тот восседает на платформе эрцгерцога возле сцены, лениво опустив руки на подлокотники кресла. Вид у него скучающий и раздраженный.
Громила сидит на самой дальней от сцены скамье. Подался вперед, сцепив ручищи. Взгляд у него напряженный и сосредоточенный. Он один, если не считать его младшей сестренки, как там ее… Кефалия? Кличка у нее вроде Петля. Она единственная из семейства пришла его поддержать.
