– Я знаю, мой наивный беленький дурачок хранил платье все эти годы… – приговаривала Алва, освещая каждый уголок комнаты своей трескучей свечой. – Всё надеялся… Нужно было спросить и уже после…
Энди беспокойно дёргался и тянул свои культяпки к заветной рукоятке. Я совсем ничего не понимала, но как-то неосознанно переключила всё своё внимание на него. Впрочем, ненадолго…
Очередная деревянная крышка опрокинулась на пол, – старуха в который раз слепо пошарилась, а затем, наконец, торжественно вытянула на свет самое настоящее свадебное платье. Старомодное и кружевное, оно в контраст с мрачной обстановкой выделялось своей вычурной красотой, своим непередоваемым изяществом форм.
И в то же мгновение тишину разорвал истеричный хохот Энди.
Горбун выхватил из руки мертвеца скальпель и рванул к дверям, да так резво, что из узкой раны в воздух взметнулась чёрная полоса и с мрачным шлепком обозначила путь уродца.
– Я фтану как ты, и ты фнова полюбиф меня… – кричал Энди, отдаваясь удаляющимся эхом от стен.
– Стой! – сорвавшись на хриплое бульканье, завопила Алва и ринулась следом за безумным сынком.
После были крики и суматоха. Моё кресло кто-то выхватил из тьмы, и я вновь оказалась в просторной зале. Прежде чем Учитель сумел утихомирить толпу, я успела заметить, как в приоткрытых входных дверях церкви мелькнула приземистый силуэт старухи. Энди скрылся в зимней ночи, и его мать вместе с ним.
Когда Учитель погрузил собравшихся в прежнее состояние туманного транса, он обернулся на меня. Его тусклый взгляд был преисполнен необъяснимой печалью. Голос, однако, сохранил прежнее хладнокровие.
Учитель коротко расспрашивал меня о произошедшем в коморке, а я сбивчиво отвечала постепенно переставала что-либо чувствовать, – медленно, но верно страх становился неотъемлемой частью меня, да и постоянный холод давал о себе знать. Подобно мармеладным червячкам, безжалостно источающим черничный пирог, он проникал всё глубже, подбирался к самому моему сердцу.
И внезапно, в какой-то особенно задумчивый момент, Учитель прижал меня к себе, совсем по-родственному так – крепко и даже бережно. Я вздрогнула и затихла. Объятья показались мне жуткими, абсолютно неправильными и странными, но при всём при этом… на удивление искренними.
– Каждый високосный год, – прошептал мужчина на мне ухо, неожиданно усиливая хватку, – грань между привычным и иным видением мира в этом месте становится едва различимой. Звучат песни былых времён, и в их чарующем звучании я вновь различаю мгновения своего безумия… Находят их и мои спутники.
– Прошу… – смогла лишь сдавленно пискнуть я.
– Что бы ни произошло, концерт должен пройти как должно…
Объятья стали невыносимо болезненными. Кажется, я даже услышала треск собственных рёбер. Ну а Учитель, дождавшись, пока я начну терять сознание, стремительно скользнув за кресло, пережал тонкую шею и ввергнул меня в бескрайние пучины вечной мглы.
В моём сознании проносились разрозненные картины злосчастной коморки и прекрасного платья, бесстрастный взгляд Учителя и собственное тело, облекаемое в нежные ткани, а так же удивительно однообразные и фанатичные выражения лиц безымянных уличных скитальцев.
Да, пожалуй, те минуты моего забытья были одними из самых странных и неоднозначных мгновений в моей жизни. Я пребывала в полубессознательном состоянии и отчасти всё понимала, но в то же время нисколько себя не контролировала. Увечье, что забрало чувствительность ног годы назад, теперь словно бы завладело мною полностью. Тело двигалось лишь в такт движениям Учителя.
Ну а сам он абсолютно бесстрастно смахнул одеяла, снял с меня всю одежду, а затем, приподнимая то ногу, то руку, а то и вовсе подхватывая безвольное тело с кресла, нарядил меня, подобно куклу, в платье Алвы. Порой я замечала взгляд мужчины, а он замечал мой. В серых глазах не было похоти – одна лишь необходимая решительность.
– Умница… – прошептал он, когда дело было сделано.
После всех приготовлений меня вывезли к центру возвышения и расположили рядом со старой шарманкой. Расставленные подле друг друга звериные черепа торжественно взирали на обветшалые стены полукруглой залы и сквозили по ним своими суматошными взглядами.
И безумное торжество началось. Вначале была музыка. Какой-то безликий бродяга осторожно выхватил из кипы пластинок одну, наверняка особенную, и установил её под тонкое жало граммофона.
