Роман представляет собой некую интерпретацию сказки Гофмана Эрнста Теодора Амадея «Щелкунчик» с большим уклоном в мрачную составляющую жизненных обстоятельств, а так же на первый взгляд случайных событий, которые их сопровождают. Так, связь со сказкой зачастую вызывают сомнения не только у читателя, но и у самих главных героев, отчего будущее становится некоей формой реальности происходящего, грядущим знаком того, что сказка и жизнь практически не имеют между собой ничего общего. Есть лишь основа и идея. Сам же город и каждый из его обитателей преисполнены одиночеством и тьмой во всех её проявлениях. Так и Мари – девочка, прикованная с детства к инвалидной коляске, покидает свой дом несмотря ни на что и продирается сквозь ледяные порывы к своему единственному другу, – огоньку, сгинувшему в далёком лесу после наступления очередной полярной ночи… Содержит нецензурную брань.
АКТ 1
ДЕЙСТВИЕ 1
Отрывок из последней страницы дневника.
Я поняла.
Наконец-то я хоть что-то поняла.
Сложить кусочки из всего того, что осталось. Хотя нет, даже не так – вспомнить самое важное. Так будет правильнее и проще. По крайней мере, для меня.
Так и есть, мой милый Дневник. Пришло время оставить тебе прошлую мою жизнь, которую я лучше всего знаю и помню… пусть и отчасти. Запомни всё в мельчайших и самых странных деталях, ведь они кроят суть любой истории, а после… После прощай.
…
Кладбище Сикдом Хилл (29 ноября 1984 год, 23:10).
Дорогой Дневник, тоска. Тоска, и только тоска. Пожалуй, самое распространённое здесь состояние среди всех остальных. А поверь, других почти и не бывает. Выводя слово за словом в твоём пожелтевшем от времени нутре дрожащей рукой, я порой взираю на проплывающие мимо надгробия, но думаю отчего-то в большей степени не о покойниках и смерти, а о жизни…
Но постой! Позволь сделать лишний глубокий вдох. Наверное, следует быть более последовательной, как считаешь? Ведь потому мои мысли напоминают ворох вырванных из старой книги страниц. Я так же непостоянна, как непостоянны события последних суток. К слову о ранее упомянутой последовательности, – по мере того, как я пишу, что-то иногда всплывает; там, в памяти. Что-то, что я уже успела основательно подзабыть. А забывать нельзя. Это я точно помню. Потому и делюсь с тобой всем, что врезается в мою чёрную голову. Без последовательности, без постоянства.
И правда, давай так – ты молчи, а я расскажу тебе обо всём. Расскажу о тоске и жизни в Скогвинде, а потом, возможно, и о смерти. Может ты уже всё это слышал, – я даже почти уверена, что так оно и есть, – но не думаю, что ты будешь очень уж против, если я повторюсь.
Что ж, – значит жизнь и тоска… Последняя всегда рядом, будто верный враг. С тоской простые работяги встают со своих скрипящих коек, с тоской взирают на себя сквозь призму засаленных зеркал в своих однотипных ванных, с тоскливой тошнотой впихивают в себя ещё с вечера приготовленный завтрак, и с тоской же взбивают на заметённых напрочь тротуарах траншеи по пути на свои тоскливые работы. Но не грусти! Не поддавайся! Постарайтесь всё же раньше времени не становиться частью этого сонливо-унылого круговорота и продолжить со мной путь. Путь к чему? Прежде всего, к моему виденью жизни нашего странного городка, которое всегда отличалось от классического, пахнущего плесенью и пожухлой травой, а в особенности отличается теперь.
Знаешь, Дневник, сколько себя помню, Скогвинд был таким всегда. Молчаливым, неприветливым, тёмным, до дрожи свежим и одновременно затхлым… Крохотный норвежский городок, испокон веков служивший перевалочным пунктом между северной шахтой Баэрброл в комунне Томсноу и портом Фисктунген, всегда был гадким утёнком среди своих более развитых одногодок-соседей. Оно и понятно, – те переросли в относительно процветающие и густонаселённые города, а Скогвинд… Скогвинд, в конце концов, вновь стал самим собой.
Большую часть затхлой атмосферы чудесного городка можно передать одним лишь упоминанием о месте, где этот самый городок решил обосноваться. С северной его стороны распростёрся бескрайний лес Дэл Морке, – угрюмый и злой старик, который давно переступил черту прекрасной моложавости и обратился в пугающее сплетение из переросших елей и сосен. С юга, в контраст Морке, робко частят молоденькие поросли, обрамляющие долину Хвитдол беспорядочно разбросанными пятачками. С запада располагается перевалочный пункт между лесами и вышеупомянутым молодняком, – обитель вонючих болотистых проплешин, со стороны которых в весеннюю пору на окраины города частенько наступают грязно-бурые паводки. С востока же притаилась граница с Советами, отделённая от Скогвинда одиннадцатью километрами разбитого подобия дороги и непролазной чащобы. Как видишь, природа давно уже подчинила эти земли себе, и её ощетинившаяся острыми ветками лапа с годами всё крепче сжимается вокруг города. Загнивающая промышленность, нехватка рабочих мест, и, как следствие, всё более явные следы запустения – вот, пожалуй, самые примечательные особенности Скогвинда. Бывает, что пустуют целые кварталы, и семьи, подкопив достаточно денег, уезжают прочь, лишь бы вскорости позабыть всё то, что связывает их с родным городом. Так, бывает, пронесётся мимо окна старенький автомобиль, и янтарные окна какого-нибудь уютного домишки в Скогвинде навсегда остывают. Тогда мне становится грустно, и я в течение нескольких минут размышляю о чём-то в полной тишине. Но знаешь, после я всё забываю; мысли всякий раз покидают меня, чтобы вернуться в следующий раз, когда очередные два трусливых огонька убегают из моего тихого Скогвинда.
