Ленков, вновь и вновь наливаясь бессильной злобой, мысленно уже не раз на куски резал и Мишку Самойлова, и Коську бельмастого и остальных придурков, устроивших засаду на Витимском тракте. Вот и закрутилась на всю мощь сыскарская мельница – кого хошь в пыль сотрёт! А уж когда Миха главного сыскаря завалил… Ленков выругал себя за нелепую похвальбу Филе – чем в самом деле хвалился-то? Он грабит – они ловят. Жизнь… И высший шик – не револьверами и «перьями» махать, а так обвести фараонов вокруг пальца, чтоб и комар носа не подточил. А вот она, пальба-то: госполитохрановцы и мильтоны как с цепи сорвались. И теперь расчёт один, свинцовый…
Ленков с ненавистью бросил очередной взгляд в спину Цупко. Да уж… Филя – тупая жадная скотина. Осторожный, пакостный. При настоящей опасности или предаст, или сбежит, или… Костя усмехнулся. А что? Бабу свою без зазрения совести порешил, вкус крови понял…
Яркая луна выползла из-за облака, заливая ровным светом Ивановскую улицу, на которую, пройдя новый базар, свернули Ленков и Цупко. По ней пошли в сторону Читинки на Кастринскую.
Ленков снова подумал о предстоящем заманчивом деле. Ни с того ни с сего вдруг припомнились прошлогодние старатели-китайцы. С которых и началась его собственная, полная кровушки кривая дорожка. Былой контрабандный промысел вообще представлялся забавными, удалыми похождениями, удалью молодецкой, как и партизанские денёчки, хотя и там кровушки хватило. Ан нет, не связывается всё это одной веревочкой! А вот с тех китайцев… Оттуда пошла дорожка под уклон. И где она начнёт подниматься в гору? Хотя бы на маломальскую сопочку, с которой можно разбежаться, развернуть крылья и – улететь! Улететь… Куда?! С кем. Старикан Андреич забился в нору, Филя… Гоха… Как так получилось, что вся эта шелупонь, ещё вчера смотревшая ему в рот, разбежалась тараканьём по щелям? Хотя, чего уж там… Большинство вовсе раздавлены, разжульканы безжалостным сыскарским сапогом в дурно пахнущее месиво… Но он, Костя, прорвётся! Возьмёт последний кус и – уйдёт! В ту же Маньчжурку. А что? Здоровьем и силой не обижен. Найдет бабёнку по вкусу, лавчонку заведет на собранный капитал…
Мысли неожиданно перескакнули в забытый кукинский дом. Чего там нынче? Равнодушно подумалось о законной венчанной супруженице – ишь, даже лицо её полустерлось. И малой – какое-то туманное воспоминание – на коленке притих, глазёнками хлопает. А внутри-то и не дрогнет ничего… Всё чужое, всё это не про него… А вот китайцы чёртовы… Ленков словно воочию увидел смирившийся с неизбежным взгляд того, второго китайца, когда хватил топором первого, ударом раскроив ему череп и отбросив за телегу.
В животе заныло-забурчало. Прислонился к забору, запустив руку под брючный ремень, надавил ладонью на пупок – помогало иногда. Впрочем, пришли вроде.
– Филя, – позвал Ленков. – Вперёд один иди, я тут пока побуду. Разведай.
Цупко кивнул и, бесшумно ступая при всей своей кабаньей неуклюжести, шагнул в полураскрытую калитку катковского дома. Привычно подкрался под окно, поискал в ставнях щелку, припал-ввинтился глазом.
В горнице керосиновая лампа освещала стол с закуской, отблёскивая на бутыли. Цупко увидел Бурдинского, выстукивающего что-то пальцами по столешнице, и молодого парня, играющего спичечным коробком. Бурдинский явно уже принял стакашек, потому как что-то втолковывал, назидательно поднимая палец, молодому.
«Ординарец или, как его, язви тя в душу, – порученец! – подумалось Цупко. – Тоже стали бары, скоро без денщика срать не сядут!»
Он отодвинулся от ставни, покрутил головой, прислушиваясь. Тихо.
Цупко вернулся к Косте. Тот по-прежнему стоял, прислонившись к забору, напряженный, как показалось Филе.
– Костя, всё путём. Гоха там с орди… с порученцем своим, а больше никого.
– Что ещё за порученец? – напрягся Ленков.
– Ты же знашь, оне теперича важные шишки, никак без этого не могут. Но и ишо, чтобы охранять персону. Бурдинский меня нащёт парня предупреждал…
– А ты мне ничего не сказал! – с подозрением проговорил Ленков.
– Будя, Костя! Чо ты в сам-деле! Гоха зуб дал – тень енто евошняя, собачка преданная, кровью его Гоха повязал…
– Тогда иди разведай, как следует, а там и я зайду.
– Ладненько, ладненько…
Цупко той же неслышной походкою прошел через двор, поднялся на крыльцо, скользнул в сени.
– О-о, Филипп, ну наконец-то! – раскинул руки, поднимаясь, Бурдинский. – Чо так долго? А Костя где?
– Да тут, недалеко. Щас зайдёт, – ответил Цупко, зыркая по сторонам.
– Ну, тады садись, Филипп, знакомься. Спиридоном парня кличут. Наш, головой ручаюсь! Давай-ка, паря, тяпнем по малому стакашку!
От такого Цупко отказаться не мог.
– Ну, где Костя-то? – закусывая жирной селёдкой, вновь осведомился Бурдинский.
Зажёвывая опрокинутый стаканчик, Цупко недовольно поднялся и вышел во двор. Прислушался, громко кашлянул. В ответ не донеслось ни звука.
Застыв соляным столбом, Цупко несколько мгновений вслушивался в ночные звуки, потом встрепенулся и быстро вышел через калитку, обеспокоенно оглядывая освещённую луной улицу. Снова условно закашлял.
