…Плясало над оранжево-багровыми угольками пламя, посвистывал жестяной чайник на конфорке закоптившейся чугунной плиты.
Барс-Абрамов вернулся с митинга на бывшей Атаманской площади вместе с колонной охранявших там порядок курсантов милицейской школы. Дошёл с ними до казармы, вдоволь наговорившись о произошедшем со знакомыми инструкторами курсов. А когда домой-то зашёл – только тут и обнаружил, насколько промёрз. Пока растопил печку, пока пошло тепло… Только-только и начал отогреваться. Надо же – изрядно закоченел, а и не замечал!
В тёмном и длинном барачном коридоре забухали шаги, у двери абрамовской комнаты замерли на мгновение, раздался стук в крашенную суриком фанеру.
– Открыто! – громко сказал Абрамов, с удивлением обернувшись от огня. «Кого это так поздно принесло?»
На пороге выросла знакомая фигура бывшего ординарца.
– Не спишь ещё, Батя? Завернул, вот, на огонёк… Наше вам почтеньице!
Яшка прошел к колченогому столику под тёмным окном, придвинул ногой табуретку, шумно сел, выпрастывая из шинельного кармана бутылку «Чуринской».
– Вот так номер! – Абрамов поднялся от печки, подошёл и сел напротив. – Яшка, да ты ли это?! Сроду же в рот не брал, а тут – ко мне со «злодейкой»! Удивил, брат! Ба!.. Да ты никак уже и выпил изрядно!.. Что случилось, Яша?
Смородников молча махнул рукой, приподнялся, сопя, стал освобождаться от ремней с кобурой «нагана» и шашкой, от шинели. Бросил всё на топчан, туда же полетела чёрная кубанка. Рванул пуговки на вороте гимнастёрки, словно задыхался.
– Яков! – встал и сердито уставился на него Барс-Абрамов. – Ты в молчанку не играй! Докладывай, в чём дело!
– Батя… Эх, Батя! Давай лучше выпьем! – Яшка схватил лежавший на столе сточенный кухонный ножичек и принялся усердно ковырять сургуч на бутылочном горлышке.
– Ты это брось! «Ба-а-тя»! – зло передразнил Абрамов. – Сколько мне тебя за язык тянуть! Ну?!
– Эх, Батя… – Яшка обвёл глазами комнатку, но стаканов не нашёл, протяжно выдохнул, осторожно поставил бутылку на стол. – Ты прости меня… Прости! Не думал я никогда, Батя, что придется мне в палачи записаться!..
Яшка низко опустил голову и замолчал.
Абрам Иосифович взял табуретку, сел рядом и тихо обнял Яшку за плечи. Помолчали.
– Так понимаю, что тебе поручили приговор по ленковцам исполнить? – прервал молчание Абрам Иосифович.
Яшка кивнул, не поднимая глаз.
– Понимаю… Задание тебе выпало трудное… Хоть и мразь уголовная, а живые люди… С оружием на тебя не нападают… Понимаю, Яша… Но кто-то должен был это сделать…
– Батя, ты же знашь, в бою рубились насмерть! – вскинул глаза Яшка. – Но чтоб так… Придумала бы кака умная голова машинку, что ли…
Яшка тоскливо и отрешённо уставился в тёмное окно.
– Объявил суд: «В расход!», завели бы её, а она – чик! – и готово… Безо всякого участия людей…
Снова повисла тягостная тишина.
Сколько бы она длилась, если бы в коридоре соседка не забренчала, сдёргивая с гвоздя цинковую ванночку, да не донёсся из её клетушки плач грудничка. И сразу другое всё услышалось: приглушённый разговор за стенкой, тяфкающие отголоски-гудки маневрового паровозика, долетающие по морозному воздуху от станции, заоконный лязг припозднившейся чьей-то телеги, даже краткий взвизг гармошки и всплеск девичьего смеха.
– А давай, Яша, и вправду выпьём!
Абрам Иосифович поднялся, пошарил в тумбочке, выставляя на стол два гранёных стакана, миску с квашеной капустой, соль в бумажке, пяток мелких, сваренных в мундире, картофелин, аккуратно распеленал чистую холстинку с полумесяцем подового ржаного хлеба.
– По стопарику отчего не выпить, а потом и чаи погоняем, как?
Яшка вздохнул, снова принялся за сургучную головку «Чуринской». Вспомнив, нагнулся к топчану, пошарил в одном-другом шинельных карманах, вытащил пару сушёных сорожек и кусочек рафинаду в носовом платке.
– Ну, Яша! Целый пир получается! – засмеялся Абрамов, внимательно наблюдая за парнем. – Погоди-ка, где-то у меня хорошая китайская заварка оставалась…
