Смородников тяжело вздохнул, снова потянулся к бутылке, но передумал, опустил взгляд на крепко сжатые, до белизны на костяшках, кулаки, которые словно хотел вдавить в столешницу.
– …Только когда мы свернули, не доходя Песчанки, и падью стали в лес углубляться… Тут они, Батя, и задёргались… Самый кошмар-то и начался, Батя… Один на корточки садится, другой обмочился, третий – в натуральный обморок хлопнулся… Только убийца товарища Фоменко, Самойлов этот, духа не теряет, с улыбочкой идёт… Бледный, но с улыбочкой! Тьфу, ты, черт! И щас мураши по спине бегут! – передернулся Яшка, с виноватой улыбкой поглядев на своего бывшего командира. – А потом Самойлов-то кричит нам, тыча в Бориску Багрова: «Расстреляйте этого гада раньше нас, а мы посмотрим, как он издыхать будет!»… От ведь как…
– А ты, знаешь, Яша, мне Багров на суде таким жалким показался, что где-то и я дрогнул, – признался Абрамов. – Только уж в самом-то жалости не было. Не знаю, заметил ли ты одну такую особенность… Я, вот, и из житейских наблюдений это вывел, да и в книгах тому подтверждение не раз вычитывал. Понимаешь, какая штука… Чем, стало быть, злодей кровожаднее, тем он, по отношению к самому себе, жалостливее, сентиментальнее, что ли…
– Да? – переспросил в нервном оживлении Яшка и даже, как показалось Абрамову, с облегчением перевел дух.
– Чужую жизнь, Яша, каждый из ленковских грабителей отнимал не задумываясь. Я, вот, слушал на суде… Сколько у них таких налётов-убийств было! Ну, ладно бы там, на добро позарились – хватай, тащи. Но зачем же людей из-за тряпок убивать? И маску чёрную на рожу напялят, и сопротивления жертвы не оказывают, а, поди ж ты – били почём зря, как скотину на горбойне. Я уж не говорю о законченных извергах, что ещё и удовольствие получают, пластая человеческую плоть в лоскуты… Хуже зверей, выходит, племя человеческое…
– Да… – протяжно изрёк Яшка, переместившись из-за стола к печурке. Открыл дверцу, поворошил малиновые угли, зябко поводя плечами.
– Хуже зверей… – повторил вслед за Абрамовым, уставившись на огонь. – Вот и Бориска этот, Багров… Пацан и пацан… А злобы и лютости в нём… Кады чернявый, Самойлов-то, в отношеньи его прокричал, так он, Багров, так этому Мишке Самойлову огрызнулся – чистый волк! А потом…
Яшка закрыл глаза, еле заметно раскачиваясь на корточках.
– …Привели мы их к яме. Её ещё по теплу, загодя, хлопцы из хозвзвода карбата ГПО отрыли… С дальним прицелом, кады ленковский процесс тока начался…
Яшка криво усмехнулся, резко повернул голову и уставился на Абрамова совершенно трезвыми глазами.
– Поставили мы, Батя, их у края ямы. Решили всем глаза завязать… Специально тряпки были… чистые… Так Багров отказался… А остальные не отказались. Трясло их… Даже этого чернявого красавчика Самойлова… А Багров… Его не трясло. И глаза завязывать отказался. Встал так, ногу отставив, – независимый такой, гордый… И, уже когда карабины наизготовку взяли, крикнул: «Стреляйте прямо в лоб!»…
Смородников снова закрыл глаза, несколько мгновений сидел молча, потом поднялся от печки, тяжело опустился за стол.
– Налей, Батя… Помянем… Чёрные души, да адали человечьи… Господь в тела вдохнул, а мы отняли…
Абрам Иосифович машинально подумал, что никогда раньше не слышал от Яшки таких рассуждений про Бога. Во всем полку яростней атеиста не было, клеймил поповскую заразу, как из пулемёта резал… Плеснул в стакашки, отставил бутылку в сторону.
Яков судорожно сжал стакан, опрокинул одним махом в горло, высоко задрав голову, шумно выдохнул воздух.
– Земля им… – перевел тяжёлый, красный взгляд на Абрамова. – А ему, Батя, Бориске-то этому, пуля точно в лоб и угодила! От ведь как…
Смородников выпустил из ладони стакан, словно умываясь, обеими ладонями снова растёр лицо. Несколько минут сидели, молчали. Абрам Иосифович тоже выпил. Почему-то сильно захотелось засмолить цигарку, хотя когда последний раз с табачком баловался – и не упомнит.
– А потом, Батя, мы обратно поехали, в расположение, – нарушил тишину Яшка. – Акт писали, ребята оружие чистили… Потом, вот, с мужиками, посидели, выпили… для успокоенья собственного да и за упокой душ… Какие-никакие, а люди-человеки…
– Ты, Яша, себя не изводи! – твёрдо сказал Абрамов. В его голосе прорезалась та прежняя командирская нотка, которая так хорошо была знакома Смородникову.
Яков привычно подтянулся, хотя и за столом.
