Наглых разбойников и людей неблагодарных наказывай безжалостно и ни на один миг не проявляй нерадения.
С купцами и караванами, прибывающими с окраин страны, соблюдай приветливость, потому что слух о справедливости, правосудии и величии твоем распространится в разных странах мира.
Относись с должным уважением к подданным податным и привилегированным и не давай хода людям, не признающим справедливости.
Заботься о людях искренних и преданных, служивших в нашей счастливой свите, и возвышай их до небесного свода.
Подарки и награды зря не раздавай и благоустроенной казной нашей не распоряжайся; расходы делай в соответствии с доходами. Пока не соберешь двух динаров, ни одного динара не расходуй, – разве только в то время, когда появится непримиримый противник и прибытие его вызовет опустошение страны и истребление племен; в подобном несчастье не жалей казны на победоносное войско.
Не проявляй нерадивости и все время посылай гонцов в богохранимые области с требованием службы и приказами, хотя бы нужного дела и не было; в этом деле нерадивости не проявляй, нить управления областями держи крепко.
Если, не дай бог, в течение шести месяцев не будет известий и указаний от нас, отдавай падишахские распоряжения таким образом, как ты сам найдешь полезным».
Но оказалось, эти поучения были напрасны. Риза-Кули-мирза снискал себе славу на воинском поприще, а дела государственные большей частью находились в плачевном состоянии.
Заподозрив, что тут не обошлось без советчиков, Надир-шах в порыве ярости велел казнить нескольких знатных начальников – приближенных его сына.
Одному из них Надир сказал:
– В то время, как мои славные знамена находились в Индии, ты подстрекал моего сына Риза-Кули на овладение троном моего царства. Жизнь твоя не в счет.
Когда же оказалось, что наветы на начальников были ложными, были сняты головы и с клеветников. А Надир-шах вздыхал о потерянных соратниках:
– Они были лучшими из моих людей. Но такова судьба, что приближенным раньше других подносят чашу испытания.
Калушкина в Мешхеде встретил его помощник и официальный переводчик резидента при шахском дворе Василий Братищев. Он долго обнимал Калушкина, будто не верил, что тот возвратился целым и невредимым. А узнав о четырнадцати слонах, сопровождавших резидента, чуть не лишился дара речи.
– Так-то, братец, – говорил Калушкин. – Не все – шаху, надобно и о своем интересе заботиться.
– Да как же это тебя угораздило, Иван Петрович? – заикаясь, спрашивал Братищев. – Неужто с индусами воевал?
– Дипломатия – она тоже война, – уклончиво отвечал Калушкин.
Ему не хотелось говорить о том, как было на самом деле. Тем более – о зелье, которое подсунул ему Сен-Жермен, и о том, какое воздействие произвело на резидента индийское вино.
Попривыкнув к своему начальнику и привезенным им богатствам, Братищев резонно заметил:
– А нельзя ли чего, Иван Петрович, и на наши посольские нужды уделить, хотя бы самую малость?
И Братищев принялся перечислять все, в чем нуждалось посольство, чтобы не хуже французов или англичан выглядеть. Пора уже было лошадей хороших купить и коляску для выездов, и самим приодеться, и на приемы деньги иметь, не говоря уже о средствах на тайные дела и агентов. Фельдъегерей не хватает! Ждем, пока один туда и назад обернется, а шахские курьеры да чапары – фельдъегеря так и скачут, и скачут.
Калушкин знал все это и сам, но прикасаться к шахским дарам не считал возможным. Тем более что много видел отрубленных голов, прежние обладатели которых полагали возможным вознаградить себя без шахского ведома.
– Так ведь мы не красть будем, – уговаривал Братищев. – Для дела надобно.
– Не тронь, – осадил его Калушкин. – Лучше реляцию составь в Петербург, со слонами отошлем. А ежели будет высочайшее соизволение, и мы без попечения не останемся.
– Эх, Иван Петрович! – обреченно махнул рукой Братищев. – Кухарку уволили, кучера отставили, скоро дров не на что купить будет.
– Не печалься, братец, – подмигнул ему Калушкин и вынул из кармана часы, подаренные шахом. – Если что – продадим, надолго хватит.
– Откуда такое сокровище? – почесал затылок Братищев, щурясь от блеска бриллиантов.
– Шахский подарок, – сообщил Калушкин. – Однако лучше повременить с продажей, вдруг шах на аудиенции полюбопытствует, а часов и нет. Какой тогда из меня дипломат?
Затем Калушкин достал листы с описью подарков. Читая их, Братищев то бледнел, то покрывался от волнения красными пятнами.
– Это – что!.. – тяжело вздыхал Калушкин. – Шах-то награбленное на тридцати тысячах верблюдов привез, не считая слонов и мулов.
– И куда ему столько? – заикаясь, спрашивал Братищев.
– На войну новую, куда же еще? – вздыхал Калушкин. – Войско-то у него несметное, и каждый пить-есть хочет, да жалование ему положи, да коня с убором, да оружие…
– Тут слухи ходили – на Китай Надир собирается, – сказал Братищев. – Но, видать, передумал, когда горцы братца его укокошили.
– Сдается мне, на Россию виды имеет, – тихо сказал Калушкин, не забыв по привычке оглянуться – нет ли поблизости чужих. – А горцы – причина только.
