– Неужто посмеет? Договор ведь у нас? – не верил Братищев.
– Там видно будет.
Калушкин велел принести гербовой бумаги, чтобы писать в Петербург официальное сообщение об успехах Надир-шаха в Индии и новых землях, которые Надир взял под свою власть. Это письмо он намерен был отправить с персидским посольством, которое повезет подарки на четырнадцати слонах.
Братищев тем временем окончательно пришел в себя и ткнул пальцем в список:
– Надо бы и Ивана Антоновича не забыть.
– Какого Ивана? – переспросил Калушкин, отрываясь от реляции.
– Прости, Христа ради, – торопливо заговорил Братищев. – Совсем от богатств этих запамятовал. Радость у нас, Иван Петрович! Наследник родился!
– Наследник?
– Так ведь Анна Леопольдовна сына родила.
– Сына? – ахнул Калушкин.
– Ивана Антоновича, – кивал Братищев. – Императрице – внучатого племянника. По всему выходит – царя будущего.
– Ты говори, говори, братец, – торопил его Калушкин.
– Указа еще вроде как нет. Но слыхать, императрица желает сделать Ивана Антоновича наследником, а по его малолетству регентом при императоре Бирон состоять будет.
– Опять этот злодей! – не удержался Калушкин.
– Обер-камергер, как ни крути, – говорил Братищев. – Опять же – фаворит. Он и без того всю власть себе забрал.
– А царица в здравии ли? – спросил раздосадованный Калушкин.
– Тут проезжий дипломат говорил, что плоха государыня, – вздохнул Братищев. – Не ровен час – отдаст богу душу.
– Дела… – размышлял Калушкин. – Да не для нашего ума. А наше дело – наследника в дарственный список поместить да матушке его, Анне Леопольдовне, поважнее подарки отписать. Да еще, глядишь, пока посольство до Петербурга доедет, наследник-то уже императором сделается…
Калушкин отложил письмо, и они принялись за список подарков. Его надлежало переделать с умом и политическим соображением, что было не менее важно, чем официальная реляция о завоеваниях Надир-шаха.
Переделав список и составив официальную реляцию, Калушкин принялся за секретное донесение. Его он предполагал отправить с агентом, который служил на корабле, ходившем по Каспию до Дербента и Астрахани.
Донесение он писал невидимыми чернилами, которые проявлялись, если подержать бумагу в водке. К тому же оно было скрыто, для чего Калушкин тончайшим ножом расслаивал лист особой бумаги и писал на внутренней стороне, а затем вновь соединял слои и прижимал один к другому горячим утюгом. После чего писал сверху ничего не значащее письмо вымышленной супруге с просьбой ожидать его к лету с другими купцами. Так что если бы письмо и было обнаружено, то написать его мог любой из русских купцов, торговавших в персидских портах Каспийского моря – Ферахабаде или Реште.
В Индии Калушкин высмотрел у факиров и другие способы скрывать написанное. Те показывали свои чудеса как фокусы, а Калушкину продали рецепты симпатических чернил всего за несколько монет. Но эти знания приходилось беречь на будущее. Прежде Калушкину надлежало сообщить в Петербург о способе прочтения такой тайнописи и получить разрешение его применять.
«Доносит Ее Императорского Величества Коллегии иностранных дел секретарь и при дворе персидского шаха резидент Иван Петров сын Калушкин…» – написал он в начале письма по всей форме.
Затем взял другое перо, поострее, и принялся излагать обстоятельства Индийской кампании Надир-шаха и ее результаты. Сообщив также о несметных сокровищах, захваченных Надиром в Индии, Калушкин перешел к насущному положению дел. Резидент предостерегал начальство, чтобы оно приняло надлежащие меры к защите границ и не обольщалось дарами, способными ослепить самые бдительные очи. Ибо по всему было видно, что не до одной Индии было Надиру дело, он уже не скрывает и намерения двинуться на Российское государство. А посему следовало принять осторожность и насчет послов с груженными на слонов дарами. По сведениям Калушкина, сопровождать караван назначено было шестнадцать тысяч отборных воинов при двадцати пушках. А сила это немалая. Ежели всех пропустят через Кизляр и разведают персы слабость границ, то могут покуситься и на овладение Астраханью. Что у Надира на уме, никто не ведает, а то, что он на Российские владения виды имеет, – об этом он сам не раз бахвалился в разных собраниях.
