И пошли по этапам есаульские парнишки. А по городу было расклеено решение райисполкома о комендантском часе для есаульских по происхождению граждан до двадцати пяти лет. Кроме того, в дневные часы запрещалось собираться толпой, более трех человек. По городу денно и нощно дежурила милиция с огромными резиновыми дубинками — их только что ввели для охраны общественного порядка, и Чингиз где-то раздобыл два десятка. У ресторана «Купол» по вечерам дежурил новый начальник милиции с бригадмильцами. Местные парни попрыгали, попрыгали, заплатили по штрафу, отсидели по пятнадцати суток и утихомирились.
А буровую лихорадило. Выходил срок, данный высоким московским чином, но Купол никак не открывался. Бульдозеры день и ночь утюжили территорию вокруг бывшего судоремонтного, спихивали пустые дома и целые улицы, чтобы облагородить вид: ожидался приезд гостей. Чингиз не покидал буровую, его команда тут же ела, спала, и по этой причине даже временно прикрыли ресторан.
Однажды на заре город проснулся от страшного грохота. Люди повыскакивали из домов и остановились, пораженные.
Над Есаульском поднимался черный живой столб. Он взлетал высоко в небо и там, разваливаясь на огромные ошметья и лепехи, обрушивался на землю. Вышка накренилась, искривилась и только чудом еще удержалась в вертикальном состоянии. Гул раздирал небо. Иногда вместе с нефтью вырывался газ, и тогда раздавались гремящие взрывы, отчего нефтяные брызги, словно черный дождь, опадали на город. Народ устремился к буровой, а там, на площадке, приготовленной для встречи гостей, в лужах нефти плясали черные, как деготь, буровики. Они умывались липкой жидкостью, мазали друг друга и пели на своем наречии. Наверное, это была песня жизни.
Только Чингиз, спокойный, как скала, стоял поодаль на недостроенной дощатой трибуне и взирал на пляску. Иногда его ноги тоже начинали подергиваться, но он быстро брал себя в руки.
Есаульские жители глядели на все это пока с ужасом, поскольку не успели проснуться. Но, продрав глаза, увидели, что на площадь под дождем нефти подъехала машина и стала раздавать водку бесплатно всем, кто захочет. Сначала было боязно подходить — рядом вертелся начальник милиции — однако он сам крикнул, мол, не робей, сегодня можно гулять!
Вертолеты с высоким начальством и речи были потом, после обеда, а с раннего утра началась гулянка, которой в Есаульске отродясь не помнили. Мужики пили, закусывали и, забыв о вражде с буровиками, лихо отплясывали русскую. Веселье разлилось по всему городу. Черные, с прилипшей к телу одеждой, пьяные и одуревшие от бьющего фонтаном счастья, люди орали и дурачились как дети. А бабы, улучив момент, бежали с ведрами на коромыслах, с бидонами и флягами к буровой и, черпая нефть из глубоких луж, таскали по домам. Кто-то сказал, что нефтью можно топить, что теперь не надо дрова покупать, и, пользуясь дармовщинкой, заполняли ею бочки, кадки, шайки и туески. Однако потом вышло, что делают это зря: нефть скоро сама потекла по дождевой канаве в город, и стало совсем хорошо — выходи из ворот и черпай.
И журналисты, налетевшие тучей на Есаульск, тоже растаскивали нефть, закупоривая ее в сполоснутые бутылки, во множестве лежащие по улицам. Для начальства же набирали в специально привезенную посуду.
Когда отговорили речи и поздравили первооткрывателей Есаульского черного золота, город уже был едва теплый. Мужики валялись по улицам, и милиция никого не трогала. Только одна бабка Альбина, внезапно появившись из родных мест, наряженная в белое, ходила по Есаульску, тыкала палкой лежащих и говорила:
— Вставайте, люди, вставайте. Бегите из города. Поднимайтесь и бегите.
Но добудиться было невозможно. Бабка сокрушалась:
— Выпустили дьявола и спят. Эх, люди, люди…
После митинга высокое начальство и ученые академики под предводительством Чингиза отправились в ресторан «Купол». А бригада нефтяников, обрядившись в резиновые зипуны, полезла усмирять фонтан. К вечеру же проспавшийся народ пошел искать чем похмелиться, но бесплатно уже ничего не давали, да и запасы оказались истреблены в один день. Народ стихийно собрался возле ресторана и потребовал водки: смотреть, как гуляет начальство, было завидно. Наряженная в парадные мундиры, милиция отгоняла черномазых мужиков и, опасаясь испачкаться, к ним не прикасалась. К тому же в честь праздника временно отменили комендантский час. Чингиз, щедрый по натуре человек, узнал, что у паперти бьются похмельные есаульские жители, вынес им ящик коньяка. Бутылки опорожнили в мгновение ока и потребовали еще. По распоряжению Чингиза им выносили два ящика пива и ящик газировки, однако только пуще разозлили мужиков. Разбив газировку о старые церковные стены, они побрели по городу, наливаясь какой-то отчаянной злобой и невыносимой обидой.
— Бессовестный народ! — кричал им вслед Чингиз. — Водка давал, вино давал, коньяк давал, пива давал — благодарность не получал! Зачем стены бить, когда высокий гость гуляет? Бессовестный народ! Хам!
