Пожар в Есаульске потушили, укротили фонтан, поставив задвижку, и немедленно начали строить новый город. Все тогдашние западные газетенки и вражьи голоса, питающиеся из недостоверных источников, сообщили об открытии нового месторождения и о страшном пожаре. Они так же интересовались судьбой обездоленных жителей и выражали им сочувствие, размышляли об отсталости советской нефтедобычи и средствах тушения пожаров. Короче, это была очередная фальшивка времен холодной войны.
Но никто пока не знал и даже не подозревал о самом главном событии, происшедшем в связи с трагедией и обновлением Есаульска. Никто, кроме одного-единственного человека, не ушедшего с беженцами и оставшегося в городе.
Местность, под которой находился Купол, после пожара чуть опустилась, всего на два-три сантиметра, однако этого хватило, чтобы река Повой изменила фарватер, прильнула к городскому берегу и начала подмывать его основание, сметая струями песок с такой же осторожностью, как археолог сметает кистью пыль веков.
Всю весну мать Мелитина собиралась в дорогу.
Собиралась тщательно, зная, что сюда уже никогда не вернется сама.
Она сама поправила и укрепила дерном могилы на кладбище, простилась с мертвыми и уже больше не приходила сюда. Затем пошла по всем местам, которые хоть как-то были связаны с ее жизнью. В первую очередь сходила на Кровавый овраг и там долго молилась в полуразрушенной, исписанной матерными словами часовне. Переночевав там, отправилась в село Свободное, где был колхоз «Свободная жизнь». После Великого Забвения, когда ссыльные кулаки основались на этом месте, новое село поставили в стороне, выше по реке — страшно было селиться на месте старого пожарища. Мать Мелитина пришла к старому месту и исходила вдоль и поперек зарастающую лесом поляну. Видела она лишь ямы, заросшие крапивой, обугленные, полузанесенные землей и пеплом основания изб, на сотни лет ставленные воротные столбы, оплывшие глинобитные печи, на которых уже росли высокие березки: здесь все уже было чисто, свято и непорочно.
Потом она ходила на луга, на речку, к родникам и каменным останцам. И куда бы ни приходила — не могла узнать места. Казалось, многое ли изменяется в природе за одну человеческую жизнь? Что она по сравнению с рекой, лесом и камнем? А ты поди ж, река ушла за несколько километров, оставив старицу, похожую на калач, доживать свой век средь низких берегов, травы и кочек. И лес уже не тот, что стоял здесь раньше: по вырубкам поднялся молодой и уже успел взматереть. Иные родники отчего‑то пересохли, а ведь чудилось, им сроку нет и журчать будут, выбиваясь из-под земли, пока есть сама земля. Да что говорить! Кровавый овраг, гремучий змей, пожиравший поля и леса, помельчал, заилился и даже в самый разгар весны едва был слышен. Склоны его стали пологими, покрылись травой, кустами, укрепились, да так и остались, словно зарубцевавшийся шрам.
Но зато выше оврага среди лесистых холмов земля разверзлась огромной воронкой и пожирала всю воду. Где, в каких глубинах нашла она себе ход? Или черная подземная дорога была прямее и короче, чем путь под солнцем?
И если она все-таки отыскивала заповедные места, то садилась на землю или камень, подстелив берестинку, что носила с собой, и сидела тихо, со светлым и радостным чувством. Ей больше ничего и не нужно было — ни воспоминаний, ни молодых лиц людей, связанных с этим местом. Все уже давным-давно отболело и осталось далеко, в мирской жизни. Однако хотелось проститься со всеми близкими уголками на земле, ибо кончалась земная жизнь, и возврата к ней не предвиделось. Сенбернар в заповедных местах настораживался, пристально всматривался в деревья, в камни и старые валежины, нюхал землю и цепенел в глубокой задумчивости. Он был настолько стар, что не мог бегать и ходил шагом, словно дряхлый дед. Он тоже знал: впереди предстоит бесконечная дорога, и они сюда уже не вернутся, и тоже прощался с местами, где прошла большая часть его жизни.
В самую последнюю очередь мать Мелитина прощалась с живыми. Она заходила во дворы жителей Коммунарска — дворов таких осталось мало — потомков тех, кто вышел из Воронежской губернии, кого подъела революция да войны, — разговаривала с хозяевами, если кто-то тайком просил благословения — трудилась, святой воды — святила, крестить — крестила, а совета спрашивали — советовала. И не сказала ни одного слова прощания, потому что дело было не в словах. Покидая избу своих земляков, она кланялась земным поклоном, однако никто и в ум не взял, что это последний ее поклон.
