Он и проснулся в слезах. Таращась на распахнутые двери подклета, длинно всхлипнул и встал. В разных углах уже переругивались: занимался новый день.
— Лекарь? Выходи! — послышалось из дверного проема.
Глаза к свету привыкали медленно, резь углублялась и уходила в мозг, слезы бежали ручьем. Михаил перешагнул порог. Свежий воздух и смолистый запах молодой листвы закружили голову; чувствуя легкое опьянение, он пошел вдоль заплота к церкви, на паперти которой стояло несколько военных. Завернув за угол, он резко остановился: на церковной площади были выстроены войска — человек двести или триста в новеньких гимнастерках и сапогах. Во главе строя развевалось красное знамя.
— Двигай, двигай, — поторопил конвоир. — Тебя ждут.
Робея от такого скопления людей, Михаил вышел к паперти и получил приказ стоять. Оглядевшись, он узнал вчерашнего военного в буденовке и рыжего паренька порученца.
— Смирно! — крикнул военный и, развернув лист бумаги, стал читать. — Именем мировой революции я, командующий Партизанской Республикой красного воинства Димитрий Мамухин, приговорил вражьего сына и предательского лазутчика за вторжение через границу к казни через смертную казнь путем зарубления саблей.
Он не понял смысла этих слов, но вздрогнул от мощного рева — ура! Однако военный поднял руку и крик разом опал.
— Но учитывая то, что в нашей республике нет лекарей, — продолжал командующий, — а Березин Михаил Михайлович хоть и вражий сын, но лекарь, я, командующий Партизанской Республикой красного воинства Мамухин Димитрий, приговорил помиловать его до особого моего распоряжения.
Воинство опять закричало — ура! — с прежним азартом, так что было не понять, что этим криком одобрялось. Михаил еще не успел ощутить ни дыхания смерти, ни восторга избавления от нее: все воспринималось как святская шутка ряженых.
— Подымись сюда! — распорядился Мамухин и поманил рукой.
Михаил взошел на паперть. Командующий был беспечен и благодушен, словно урядник после воскресной службы.
— Значит, Березин Андрюха тебе сродный брат будет? — спросил он.
. — Да… — сообразил Михаил. — Вы что-нибудь знаете о нем? Где он?
— А как же! — горделиво улыбнулся командующий. — Помню, он еще бесштанным бегал!.. Про Андрюху мы с тобой потом потолкуем. Стань в сторонку и гляди. Присутствовать будешь, полагается лекарю присутствовать.
Он хотел спросить, зачем, но увидел, что к паперти подвели возницу и еще какого-то тщедушного человечка бродяжного вида и ужасно оборванного, так что сквозь лохмотья виднелось синеватое тело. Командующий сделал торжественное лицо и стал читать новый приговор. И когда прозвучало имя возницы, Михаил замер в ожидании, однако прозвучало — помиловать! — и лишь конфисковать коня и бричку в пользу Республики. Возница вдруг низко поклонился всем, стоящим на паперти, затем — солдатам в строю и заплакал.
— Проводить его на заставу и выдворить! — распорядился командующий. — А ты, лекарь, видал этого человека? Что скажешь про его здоровье?
Командующий указывал на тщедушного в лохмотьях. Михаил пожал плечами.
— Я не знаю его…
— Да вы ж в амбаре вместе сидели!
— Сидели, сидели! — весело подтвердил оборвыш. — Я вам руки развязывал!
Узнать его было невозможно. Почему-то во мраке подклета человек-невидимка казался ему выше ростом и поблагороднее осанкой и видом.
— Сдается мне, больной он, на голову слабый, — предположил командующий. — Несет черт-те что.
— Он болен, да! — спохватился Михаил. — Душевное расстройство.
— Я совершенно здоров! — закричал оборвыш. — Какое вы имеете право записывать меня в дураки?!
— Ленька! Уведи его! — приказал командующий. — Нездоровые умом суду не подлежат.
Ленька слетел откуда-то с церкви и повел безумца по дороге, ведущей на заставу. А тем временем из амбара привели еще двух человек — взрослого мужчину сурового и независимого вида и молодого белокурого парня, круглолицего и краснощекого, эдакого пастушка с дудочкой, если бы лицо его не искажали пылающие гневом черные глаза. Михаил сразу узнал их, поскольку арестованных вели поодиночке, на веревках.
— Именем мировой революции, — начал командующий, на что белогвардеец плюнул в сторону паперти и отвернулся, — колчаковского недобитка казнить через смертную казнь на березах!
Грянуло мощное ура! — причем строй даже не шелохнулся, а лишь разинул рты, чтобы выпустить из себя торжествующий крик.
— А грабителя и мародера из вражьей партии Продотряда казнить сначала отрублением рук с последующим утоплением! — заключил командующий. — Но учитывая его прошлые заслуги в Пятой красной армии, заменить позорную смертную казнь простым расстрелом!
На площади опять заорали, и от этого рева Михаил словно опомнился.
— Их нельзя казнить! — закричал он. — Они больны! Они невменяемы! Я как врач протестую! Нельзя казнить!
Командующий побагровел, и шея его врезалась в тугой ворот кителя. Рыжий помощник его был уже рядом с Михаилом, но не бил, ждал команды.
