Сызмальства мать учила Крапиву вести себя потребно. Не кричать, не плакать, не смеяться слишком громко, тем паче на людях. О том, чтобы браниться, и речи не шло. Но мать нынче была далеко, а Мёртвые земли научили травознайку многому, что не одобрила бы Дола.
– Молчать! – рыкнула девка. – Шатай, меч! Живо! Влас, закуси!
Она сунула ему меж зубов край своей рубахи, походя подумав, что стоило сделать так в начале пути, и тогда многих бед не стряслось бы. Мужчины повиновались.
– Держи ему руки.
– М-м-м!
– А тебя вообще не спрашивают! Крепче закуси!
Шатай всем сердцем ненавидел Власа, и не сказать, что вид острого лезвия у живота княжича не доставлял ему удовольствия. Но с тех пор, как он ушёл из племени, все краски померкли, а радость помаленьку усыхала, как хилый родник. Поэтому, когда клинок надавил на вспухшую кожу, шлях лишь сильнее стиснул запястья Власа.
– Р-р-р-р!
Не зажимай больной тряпку, точно откусил бы себе язык. Лекарка осторожно держала меч одной рукой за рукоять, другой у самого острия. Клинок был остёр, но отчего-то никак не мог вспороть язву.
– А-а-а! Больно! – Влас всё ж выплюнул кляп. – Хватит!
Но лишь плохой лекарь пойдёт на попятный, когда больной жалуется. Крапива причиняла боль во спасение не впервой. Взять хоть Шатая, которого она обманула, чтобы защитить свой дом…
– Держи!
Княжич метался как обезумевший. Не придави шлях его коленом, уполз бы, под землю зарылся, лишь бы избежать поцелуя стали. Ещё малость – и околел бы от одного ожидания. Тогда Крапива бросила осторожничать. Она трижды коротко выдохнула, чтобы самой не струсить, перехватила поудобнее оружие… и ударила.
Вопль разнёсся по степи. Не человечий, звериный вопль. Так кричала коза, когда волк задрал её на глазах у маленькой Крапивы. Нарыв вскрылся, из него заместо крови потекла смрадная жёлтая жижа. А из пореза высунулся червь.
Многое повидала травознайка, многих лечила. Случалось иметь дело с таким, что только крепкий желудок выдержит. Но подобное встретила впервые. Отшатнуться бы да сделать защитный знак… Но вместо того она запустила пальцы прямо в порез, не давая червю скрыться.
Влас слабо дёрнулся, но силы покинули его, а Шатай продолжал держать.
Червь сидел там, питаясь жизнью княжича. Он вошёл под кожу вместе с когтем подземного жора, да так и остался, когда рана запеклась. Он кормился и набирал вес, чтобы вскоре прогрызть себе путь на волю. Что же, на волю его лекарка и вытянет, да только не так, как шашень того желал.
Скользкий и извивающийся, он всё норовил вырваться, но Крапива ногтями впилась в лысые бока. Она представила, что вновь тянет росток из земли, что сама Рожаница держит её руку, и рванула.
– Сын горной козы! Что это?!
Крапива могла бы ответить, но для этого требовалось рассмотреть червя и хорошенько подумать. Она же предпочла швырнуть его на землю и припечатать каблуком, а после, для верности, ещё и разрубила мечом на несколько частей и раскидала в разные стороны.
Рана выглядела немногим лучше, хоть и не извергала больше гноя. А уж без капли воды, чтобы хоть промыть её, было совсем тяжко.
– Я могу помочиться, – серьёзно предложил Шатай.
– Себе на голову помочись, – выдавил княжич в ответ.
Шлях удовлетворённо кивнул:
– Тэпэрь жить будэт.
Повсюду в степи земля была всё больше жёлтая и глинистая. На тонком слое песчаника мало что росло, а там, где всё же имелся не выжженный солнцем плодородный слой, давно не осталось влаги. Лето взаправду выдалось жарче некуда, даже в Тяпенках нет-нет, а поговаривали, что Рожаница гневается. Однако ж срединная почва была сытая да удобренная, так что о неурожае волноваться было рано. Куда как б
Но в сравнении с Мёртвыми землями Пустые оказались куда как страшнее. Всё мёртвое некогда было живым, остатки низкорослых кустарников, засохший ковыль, птицы и звери всё ж встречались по пути. Чем дальше на восток, тем меньше, но всё же…
В Пустых землях не было ничего. Казалось, Тень коснулась этих мест босой ступнёй, отчего почва потемнела, но не как жирный чернозём, а как пепелище. Сперва различия были слабы, Крапива и не замечала их. Лишь Шатай становился мрачнее с каждым шагом. Но ещё до того, как свалился княжич, лекарка догадалась, отчего шляхи не решались соваться в эти края.
Тишина дребезжала в ушах и, кабы не хриплое дыхание Власа, Крапива решила бы, что оглохла. Шатай стоял, запрокинув голову, и глядел в белое от жара низкое небо.
– Они высосут нас, – негромко сказал он.
– Кто?
– Пустые зэмли.
