Она посмотрела на него с укоризной. Синие очи полнились слезами. Девка не давала им пролиться, но голос выдавал. Она села, прижалась спиной к валуну и обняла себя за плечи. Ее продолжала бить дрожь.
Влас и сам не ведал, отчего рассвирепел. Отчего тянет намотать на кулак золотую косу? Отчего так манят искусанные алые губы? Отчего хочется содрать с девки поганые шляховские тряпки?
Княжич запустил пальцы в волосы. От пота и ветра смоляные пряди, так лю'бые девкам, свалялись в колтуны. С уродливым шрамом, покрытый ссадинами, а может, и с поломанными ребрами, он и сам теперь не более желанен, чем Змей, которым пугал Крапиву. Слова вырвались прежде, чем княжич понял, что сказал:
– Ты целовала его.
– Я…
– Целовала
– Он добр ко мне… – пролепетала Крапива.
– Он резал твоих односельчан! И его ты… не боишься. Его – нет, а меня – да! Стоит мне тебя коснуться, и…
– Да…
Он нагнулся к ней:
– Я никому не дам тебя в обиду, слышишь? Ни Змею, ни шляхам. Никто не коснется тебя, пока сама не захочешь. И я тоже. Я вытащу нас отсюда.
Влас хотел погладить ее по плечу, но Крапива шарахнулась. Княжич побелел:
– Что? Страшен? Урод? Так ты меня таким и сделала!
Крапива закрыла уши ладонями:
– Да, я боюсь тебя! Но не из-за… – Она судорожно проглотила ком в горле. – Не из-за твоего лица. А из-за того, кто ты есть.
– Значит, дикарь милее княжича? Так, может, и правда тебя стоит Змею отдать!
– Дикарь милее того, кто пытался взять меня силой, – твердо проговорила она и встала на ноги; Влас тоже поднялся. – Милее того, кто посчитал отцовское богатство оправданием для бесчинств.
Она наступала. Княжич вдруг оторопел и попятился. Не запуганная девка стояла пред ним, а женщина, способная оборонить себя и свою честь.
– Таким, как ты, место в отхожей яме! И пусть теперь твое лицо будет так же уродливо, как и душа!
– Шляховская подстилка! – выплюнул Влас и тут же получил пощечину.
Щека разгорелась, в ушах зазвенело. Княжич ожидал приступа боли, но отчего-то проклятье не ожгло его. Проклятье – нет, зато касание девичьей ладони заставило кровь вскипеть.
Крапива охнула и прижала руку к груди. Отступила. Теперь Влас сделал шаг к ней, и в черных глазах его загорелся знакомый пламень. Крапива ударила снова, но и тогда проклятье не пожелало защитить аэрдын.
Влас кинулся к ней, как вырвавшийся из клетки зверь. За единое мгновение придавил спиной к шершавому горячему камню, пятерней ухватил за затылок, чтобы не вырывалась, и припал к открытому в удивлении рту:
– М-м!
Отстранился лишь, чтобы глотнуть раскаленного воздуха, и снова придушил упрямую девку поцелуем. Там, в поле, колдовство обжигало Власа, здесь же досталось Крапиве. Кожа горела от поцелуев, нечем становилось дышать. И не страх заставлял ее рыбешкой трепыхаться в стальных объятиях, а злость.
– Стань моей! Стань… моей! – просил княжич, захлебываясь ее дыханием. – Я смогу тебя защитить…
Она сомкнула зубы, и в поцелуй вплелся привкус крови. Влас вскрикнул и отстранился, а Крапива, запрокинув голову к безжалостному солнцу, сказала:
– Ты себя защитить не можешь, княжич. – И девушка ядовито усмехнулась. – Княжич… без княжества. Без дружины. Без друзей. Никого-то у тебя не осталось. Ты не защищать меня должен, а умолять о защите. Потому что больше некого.
Что ж, даже без проклятья она могла обжечь. Да, пожалуй, еще и сильнее, чем колдовством.
Крапива сбросила его руки и отошла, а Влас остался. Он лег на землю и вперился взглядом в вышину. Дневное светило раскалило камни, как сковороду в печи, в безоблачном небе кружили смрадные птицы, высматривая жертв. Прячущиеся меж валунов люди казались им лакомой добычей, а Власу думалось, что он и впрямь лежал тут дохлой тушей: слишком слабый, чтобы сражаться, не в силах сбежать. Преданный друзьями. Презираемый врагами. Отвергнутый. Оставалось лишь ждать, пока голодные твари явятся, чтобы выклевать ему глаза. А уж кем те твари будут – смрадными птицами, племенем Иссохшего Дуба или тем, кого зовут Змеем, – не все ли равно? Итог один…
Влас лежал без движения так долго, что мир вокруг превратился в раскаленную белую пелену. Голова отяжелела, в руках не осталось силы. Уж не потому ли безумная затея, что зрела в его голове с самого утра, наконец обрела форму?
Ясно, что приставили к ним сторожей. Ну как пленники предпочтут мучительную смерть от жажды в степи, лишь бы не попасть к Змею? Но ни один из тех, чье бормотание звучало из-за камней, не заметил лазутчика. Шатай будто бы вырос из-под земли и крадучись приблизился к Крапиве.
– Шат…
Он приложил палец к губам и сел с нею рядом.
– Дай, – попросила лекарка.
Сломанное запястье шлях перевязал абы как, и оно грозило срастись криво, и то если повезет. Но Шатай замотал головой. Соломенные волосы его хоть и были длиннее, чем носили срединники, но не прикрывали свежий кровоподтек на подбородке.
– Я тэбя нэ отдам, аэрдын, – сказал он. – Сэгодня я украду тэбя, и наш союз благословят боги. Стрэпэт вождь, но Рожаница стоит выше вождя. Он нэ посмэет пэрэчить ей.
Влас приподнялся на локте и фыркнул:
