– Наивный дурак. Твой вождь плевать хотел на законы степи. Он всего лишь хочет спасти собственную шкуру! Если бы ты победил в Круге, племя признало бы тебя. Но ты слабак.
Нарочно ли княжич раззадоривал горячего юнца, было не понять. Но Шатай будто дышать перестал.
– Быть можэт, тэбэ самому стоило встать против вождя? – раздельно произнес он.
– Да уж с меня избитого проку было бы больше, чем с тебя здорового! Вот только твой вождь трус и моего вызова не принял!
– Ты нэ смэешь звать вождя трусом!
– И кто же мне запретит? Уж не ты ли? Он не согласился на честный бой, потому что знал, что ему не победить!
– Идем. – Шатай подскочил, мигом оказался около княжича и вздернул его за плечо. – Идем, – вновь сказал он. – Повторишь свой вызов, и Стрэпэт примэт его! Давно пора казнить тэбя. Аэрдын, будь здэсь!
Но травознайка нахмурилась и засеменила вслед за мужчинами. Шляхи оглядывались на них с интересом: Шатай был белее снега, зато пленник с трудом сдерживал улыбку, и казалось, что не шлях ведет его, а он шляха.
Стрепет стоял в стороне от остального лагеря и самолично чистил черного жеребца. К своим коням шляхи не подпускали чужаков и скорее обрились бы налысо, чем позволили абы кому заняться столь важным делом. Завидев приближающуюся троицу, вождь устало закатил глаза. Верный конь обеспокоенно ткнулся ему в ухо мягкими губами, но хозяин оттолкнул его.
– Я вэлел Драгу не сводить с тэбя глаз, – сказал вождь.
– Нэ моя вина, что Драг плохо выполняет приказы.
– Зачэм ты привел мнэ плэнников? Я сказал, как будэт, и рэшения нэ измэню.
– Плэнник желает говорить с тобой. – Шатай пропустил княжича вперед. – Ну?
Княжич приосанился. Только лекарка заметила, что дышать он старался неглубоко, дабы не тревожить ребра. Влас же белозубо улыбнулся, как улыбался, будучи свободным человеком, и уверенно направился к вождю:
– Мальчишка сказал правду, я действительно хочу говорить с тобой, вождь. Наша встреча унесла много жизней и сделала нас врагами. Но небесное светило могло озарить и иной путь. Послушай, Стрепет! Ты вождь, а я сын вождя. Неужто не сумеем решить дело миром?
Влас подошел непозволительно близко, но Стрепет лишь брезгливо поморщился:
– Ты нэ сын вождя более. Ты мой раб.
Влас стиснул зубы:
– Не наживай врага там, где можно получить друга. Отец даст тебе любые богатства за мою жизнь. Вместе наши воины отправят Змея на прогулку с Тенью! Неужели просить милости у того, кто не чтит законы Мертвых земель, достойнее, чем заключить мир с нами?
Последний разделяющий их шаг Стрепет преодолел сам. Он потянул за спутывающую руки Власа веревку и ответил:
– Прэдавший однажды прэдаст снова.
– Племя не согласно с тобой.
– Я вождь. Я приказываю плэмэни.
Тень легла на лоб княжичу. Он выпустил веревку и, прежде чем та упала на землю, выхватил спрятанный в рукаве нож:
– Тогда племени нужен новый вождь!
Стальное жало нырнуло в податливую плоть. Стрепет растерянно потянулся к торчащей рукояти, но княжич схватил ее первым, выдернул и снова всадил острие меж ребер.
Вождь племени Иссохшего Дуба качнулся назад. Казалось, вот-вот упадет. Шатай бежал к нему и, наверное, кричал, но не слышал ни звука. Что сделал бы он, достигнув цели? Прикончил срединника или добил того, кто отнимает у него самое дорогое? Того Шатай о себе не узнал никогда, потому что Стрепет накрыл крупной ладонью рукоять, коротко выдохнув, выдернул и вонзил в грудь Власа:
– Мэж нашими зэмлями не будет мира, покуда я жив!
Они упали одновременно, отворотившись друг от друга, как рассорившиеся дети. Но если подоспевшие шляхи подняли на руки вождя и принялись зажимать раны, то княжич удостоился лишь жестоких ударов. Всех сильнее бил Шатай. Бил за то, как ловко княжич обвел его вокруг пальца. За последний упущенный шанс. За вождя. Бил и не видел, как гадливо глядит на него аэрдын.
Стрепет велел сохранить пленнику жизнь, но нынче вождь лежал под нарочно для него поставленным навесом и шептал песнь Хозяйке Тени. Разъяренные шляхи и не вспомнили приказа. Едва не до смерти забив княжича, они все ж не убили его. Но лишь для того, чтобы, распяв за руки и ноги, привязать на вершине раскаленного камня. Княжича раздели догола, из свежей раны медленно сочилась кровь. Не теки в его жилах запирающее руду зелье, Влас давно бы скончался. Только поэтому грудь его едва заметно приподнималась, когда приближалась одна из больших черных птиц.
Смрадники – так называли их шляхи – были вечно голодны и могли клевать как мертвое, так и живое. Они раздирали твердыми клювами едва запекшиеся раны, испражнялись там же, где ели, и скребли когтями по запачканной землей коже. Голова умирающего бессильно моталась, и только стиснутые челюсти давали понять, что он вцепится в каждую тварь, что польстится на его глаза. Одна из птиц уперлась лапой в подбородок и, вытянув лысую шею, заклокотала. Но песнь смерти ей окончить было не суждено: Влас сомкнул зубы на облезлом крыле, и смрадник улетел, теряя перья.
