Кожа Власа там, где ее покрыли ожоги, чуяла немногое. Как знать, может, лишь потому он и остался жив? Сколько бы ни били его шляхи, добрая половина ран не причиняла мучений. Но когда Крапива переплела руки на его животе так сильно, что еще немного, и придушила бы, по телу побежали мурашки, а боль смешалась с наслаждением.
– Я просил прощения, – процедил Влас. – Звал тебя в терем, предлагал стать молодшей. Я тебя женою звал, дура!
От ярости лекарка едва могла молвить:
– Так вот что ты делал?! Не неволил меня, не пытался купить, как… корову! Это ты мне честь оказал, княжич, а я и не уразумела. Так слушай же! Лучше мне в омут с головой, чем за такого, как ты. Лучше сгинуть в степи, в пасти у дикого зверя, от жажды умереть. Но твоей женой я не назовусь, покуда Рожаница не спустится с небес и сама не соединит наши руки!
Много ран Влас получил за последние дни, но, что греха таить, эта далась тяжелее прочих. Он процедил сквозь стиснутые зубы:
– Всего-то!
Если и жила на свете девица, отличающаяся от той, что разбила княжичу сердце, как день от ночи, то звали ее Крапива. Светлоокая, светловолосая, дурная… Она не ценила денег и драгоценных каменьев, не страшилась неизвестности, помогала даже тем, кого стоило бы лишить жизни. Таким, как Влас. Она путала мысли, сводила с ума и не понимала своей красоты.
Быть может, она не влюбится в шляха. Но и Власу не видать ее ласки. Не возьмет травознайка, боящаяся мужчин как огня, сама обжигающая их подобно пламени, за руку такого, как он. Он может сколь угодно крепко целовать Крапиву, она даже может ему отвечать… Но она никогда его не полюбит. Влас знал это, потому что и сам себя ненавидел.
Спустя всего-навсего половину ночи Крапива пожалела, что княжич оказался живуч. Выхлебав добрую часть их запаса воды, он решил, что достаточно здоров, и принялся командовать. Они с Шатаем непрестанно переругивались и, лекарка была в том уверена, непременно передрались бы, случись хоть одна остановка.
– Я родился в Мертвых зэмлях! – возмущался Шатай. – Я знаю дорогу!
Влас же спорил:
– А я говорю, надо забирать южнее! Там мы шли, там был родник. А без воды мы все одно подохнем!
– Нэ пришлось бы о том бэспокоиться, нэ выпей ты целый бурдюк!
– А кто виноват, что ты не догадался взять больше?
– У родника нас будут искать пэрвым дэлом!
– Не будут. Никто не подумает, что мы настолько идиоты.
И так повторялось снова и снова, пока не срывалась уже Крапива:
– Замолчите оба немедля! Эдак мы друг другу глотки перегрызем раньше, чем нас погоня настигнет! И это если она есть, та погоня…
– Есть. – Шатай гордо выпятил грудь, будто речь шла не о дикарях, спешащих по их души, а о добрых друзьях. – Дэти Мертвых зэмэль нэ прощают прэдатэльства!
– Тебе-то почем знать? – фыркнул Влас. – Ты больше не часть племени.
Рассвет занимался у самого горизонта, пока еще слишком робкий, чтобы озарить степь, но все ж достаточно яркий, чтобы беглецы могли разглядеть друг друга.
Под глазами у Шатая залегли глубокие тени, хотя прежде он легко мог не спать несколько ночей кряду. На лбу и подбородке его темнели свежие ссадины, соломенные волосы нещадно трепал ветер, но шлях не откидывал их с лица: ему не было никакого дела ни до них, ни до чего-либо еще.
Крапива прильнула к спине княжича, слишком изможденная, чтобы мстить ему за былые обиды. От Власа шел жар, и холодной степной ночью хотелось раствориться в нем без остатка.
Сам же Влас, единственный из троицы, был полон сил. Вскоре после ссоры княжич принялся храбриться и барагозить, но лекарка подметила и мертвецкую бледность, и опухшую горячую кожу вокруг ран. А всего хуже была неурочная резвость. Княжич вертелся в седле, хохотал и подначивал Шатая, норовил погладить травознайку по мягкому бедру и рассказывал о том, до чего хорошо живется у него в тереме и как много она потеряла, отказавшись стать молодшей.
Лекарке случалось встречать такое: незадолго до кончины больной вдруг становился необычайно бодр и весел. Тело, ощутив приближающуюся Тень, боролось с самим своим естеством и кипятило кровь. Оно, может, и кстати, ведь волочь с собой умирающего было бы сложнее. Приходилось бы останавливаться и менять перевязки, готовить лекарства… Нынче же Влас, казалось, не нуждался не только в снадобьях, но и в отдыхе или еде. От полоски сушеного мяса он с отвращением отказался, зато пил, как измученная лошадь. Скоро и правда пришлось задуматься о родниках.
Обыкновенно подобное облегчение длилось недолго. Когда силы у тела заканчивались, больной падал и уже не шевелился, пока замедлялось биение его сердца. Лекарка знала все это, но не произносила вслух, потому что изменить ничего уже не могла.
– Эй, шлях! Дай воды. – Влас подстегнул коня, оказавшись рядом с Шатаем, и протянул руку, по которой тут же и получил.
– Пэй ту, что я отдал.
– Та кончилась. Дай еще. Ну?
Терпением степняки не отличались. Шатай схватился за меч:
– Можэт, лучшэ зарэзать тэбя, чтобы нэ тратиться? Или подождать, пока сдохнэшь сам?
– Шатай, пожалуйста… – тихо попросила Крапива.
