Видно, дурость заразна, и Шатай тоже не утек. Он рассекал рой мечом, но проплешины мигом затягивались.
– Не меня! Власа спаси! Деревню…
Но шлях и слушать не желал.
Жвала резали плоть, отщипывали кусочки снова и снова. Обнаженные плечи травознайки покрылись багровыми каплями.
– Чего они боятся? – Вопрос Власа потонул в реве стаи, и он крикнул снова: – Шлях! Ну? Чего они боятся?
– Ничэго!
– У всякого зверя есть страх! Думай! Огня? Воды?
У них не было ни того ни другого, и мужчины понимали это без слов.
Шатай рыкнул:
– Душницы! Рытники боятся душницы, но она давно нэ растет в стэпи!
– Кинь мне меч!
– Ни за что! Ты, раб…
– Жить хочешь? Кинь мне меч!
Отдать оружие чужаку! Врагу! Срединнику! Нет худшего позора! Но разве он не принял уже бесчестие, чтобы спасти аэрдын?
Шатай кинул клинок, и Влас ловко поймал рукоять. Но вместо того, чтобы размахивать им, подобно шляху, Влас глубоко резанул предплечье. Кровь потекла ручьем, и плотный саван роя разорвался на части, давая Шатаю с Крапивой передышку.
– Травознайка! Сделай так, чтобы вырос этот цветок!
Придумал тоже! Преврати бесплодную почву в напитанную дождем, вымани из почвы свернувшиеся тугими жгутиками семена… Кому такое под силу?
– Что вылупилась? Я видел, как тебя слушают травы. Ну! Или сдохнем все трое!
Взрастить цветущую траву из ничего?! Разве что богам такое под силу… Но кровь сочилась из прорезанной руки, Шатай закрывал аэрдын своим телом от роя, а в Круге не иначе как колдовство заставило Стрепета оступиться…
Крапива зажмурилась, вызывая в памяти образ ночного озера и кокон света над ним.
Уши заложило, и уже было не разобрать, рытники стрекочут острыми крылышками или жужжит сама степь.
Мертвые земли не всегда были мертвы. Если прислушаться…
Если очень-очень попросить…
Крапива села и уперлась ладонями в землю.
– Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, – шептала она. – Рожаница, матушка…
Голова разрывалась, не в силах вместить нечто, рвущееся наружу. Из носа у травознайки потекла кровь, но никто того не увидал. Капли упали на мертвую землю и тут же впитались.
– Я не смогу… Не умею…
– Матка Свея клялась, что ты слышишь травы! Так слушай!
– Но я ничего не…
Крапива осеклась. Словно раскаленная железная спица прошла от уха к уху. Пропало жужжание роя, указания Власа и ругань Шатая. Остался лишь плач-стон. То плакала сама степь. Омертвевшая по чужой вине, обнищавшая, разодранная на куски собственными детьми. Степь прятала последнее, что имела; она усыпляла семена и пела им колыбельную.
– Помоги мне, – попросила травознайка. – Мне очень-очень нужна душница.
Понимай травознайка, что делается вокруг, непременно испугалась бы и не сдюжила. Но словно кто-то другой управлял ее телом и путал мысли. Ладони утопли в земле, и Шатаю почудилось, что девка вот-вот провалится целиком. Но Крапива сжала кулаки, ухватила что-то под землей и потянула. Дорожка крови стекала по ее губам, набухала сочной ягодой на подбородке, а ладони сжимали сочный зеленый побег.
– Это душница… – благоговейно прошептал Шатай.
Душница не цвела в степи давненько. Ребенком Шатай встретил ее лишь однажды, но и тогда от чудодейственного цветка остался лишь жесткий стебель.
Капля крови упала с подбородка, чтобы слиться с благодарной землей. Душница выпустила пушистые ароматные листья.
Как они спасались, Крапива уже не застала. Помнила только, что чьи-то руки подхватили ее, а тревожный говор роя стал тише. После пришла… нет, не темнота. Пришел свет, от которого было больно глазам, и все потонуло в нем.
Лежалось словно на перине. Дома Крапива обыкновенно спала на сундуке, в котором, кабы не ее проклятье, хранилось бы приданое. Удобно, хотя и малость жестко. Нынче же тело травознайки утопало в ароматной мягкости. Кто-то сидел рядом и, не чураясь колдовства, гладил ее по волосам. Крапива улыбнулась сквозь сон, всего меньше желая расставаться с чудесным наваждением. Странная усталость навалилась на нее, и мучила жажда. Отчего бы?
Потом она вспомнила. И Мертвые земли, и племя Иссохшего Дуба, и рой, что едва не лишил троицу путников жизни. Она распахнула глаза, и сидящий подле нее Влас резко отдернул руку.
– Проспалась? – как бы нехотя спросил он.
Крапива проморгалась. Постель оказалась сочной порослью ковыля. Они с княжичем сидели посреди клочка зелени, окрест все так же была пустыня. Но, хотя постель оказалась удобной, травознайка не сумела ни выспаться, ни восстановить силы.
– Где мы?
– Все там же. Неужто ничего не помнишь?
Крапива пожала плечами. Помнила-то она вдоволь, да вот что из этого случилось въяве?
– Где Шатай?
– Лошадей ищет.
– А ты…
– А я тебя стерегу, чтоб кони не двинула!
За проведенное бок о бок время лекарка уж привыкла к тому, что княжич слов не выбирает, но на сей раз в его речах сквозила злоба. Крапива потупилась:
– Хотела спросить… как ты…
– Ну спросила. Дальше что?
