– Все хорошо, сынок, все хорошо. Матушка Байгаль не обидит. Можешь остаться со мной. Ей ты не нужен, а мне – да.
Шатай поднял заплаканное лицо. Он и верно не нужен Крапиве. Никому во всей степи не нужен, как не был нужен матери и отцу. Но израненное сердце не унималось.
– Гдэ… она?
– Никого нет, сынок. Только мы с тобой. Нам не нужен никто больше.
– Аэрдын. И этот… княжич срэдинный. Гдэ они?
Показалось, что седые волосы шевельнулись, как живые.
– Их нет, сынок. А я есть. Обними меня.
– Отчэго я нэ помню, как попал сюда? Как встрэтил тэбя? Кто ты?
– Я матушка Байгаль, сынок.
– Ты вэдьма.
– Ведьма, да. Раз уж тебе так угодно…
– Гдэ мои друзья?
Старуха гадко засмеялась, и изо рта ее повеяло тленом.
– Друзья? У тебя нет друзей, сынок. Ты один здесь, они тебя бросили. Все бросают тебя, верно?
Нет, не показалось. Волосы степной ведьмы в самом деле жили своей жизнью: шевелили вплетенные в них амулеты, вставали дыбом, танцевали. Шатай глядел, как прыгают с пряди на прядь деревянные бусины, и не мог оторвать взгляда. Амулеты шептали:
Обветренные губы Шатая шевельнулись.
– Я трус… Хэлгэ. Я слаб и бэзроден. У мэня нэт сэмьи, нэт плэмэни…
– У тебя есть матушка Байгаль.
Шатай позволил вложить себе в пригоршню пиалу и поднял ее к губам, а степная ведьма придержала его руку:
– Матушка не оставит тебя. Пей, сынок, пей.
Отвар из дальника был горек на вкус, но никак не горче того знания, что открыл в себе Шатай. Зачем искать аэрдын? Зачем вообще покидать шатер, где терпко пахнет сеном, а на столе теснятся сласти, каковых Шатай в жизни не видывал? Зачем ему кто-то, кроме матушки Байгаль?
Ведьма села позади него, оплела длинными худыми руками. Ее седые волосы обвили юного шляха подобно паутине.
– Матушка здесь, сынок. Матушка здесь…
Шепот лишал его воли, ноги и руки стали как чужие. И Шатай уже не думал о том, как попал в шатер и отчего так горчит на языке.
– Что ты сотворила со мной?
Крапива лежала, боясь шелохнуться. Сковавшие ее побеги ощетинились колючими листьями. Травознайка поняла: двинется – и они обожгут ее не хуже, чем проклятье жгло всех, кто к ней прикасался.
– Я? – Байгаль заливисто засмеялась, ажно завалилась на спину. – Я не делала ничего, девочка. Все, что с тобою сталось, ты сотворила сама.
– Ты опоила меня!
Здесь ведьма не стала спорить:
– Опоила. Но не отравила. – В доказательство своих слов она сделала длинный глоток из чаши, в которой подавала зелье. – Когда пьяный муж бьет жену, в том винят хмельное? Или трактирщика? Или зло все же сидело в муже?
Побеги крапивы зашевелились и поползли выше колен. Травознайка обмерла:
– Во мне… сидит зло? Матушка права была…
Байгаль играючи коснулась жгучих листьев. Кожа ее сразу покраснела, но ведьма не закричала, а лишь подула на ладонь:
– Зло, добро… В тебе сидит сила, девочка. И лишь Рожанице известно, на что ты ее пустишь.
– Я молилась Рожанице… Но она оставила меня! Испытывала снова и снова, и…
– Привела ко мне, – докончила Байгаль. – Неужто думаешь, зря?
Крапива дернулась схватить ведьму за плечо, но вьюнок угрожающе затянул петли.
– Тогда помоги! – попросила она. – Если все не зря, то зачем ты делаешь это со мной?
–
Проклятая трава сильнее стискивала свои объятия, укрывала напуганную девку…
– Верно, – признала Крапива. – Аэрдын. Верно. От меня одни беды. Я виновна во всем, что сделалось… Если бы… Если бы Влас тогда взял, что хотел… Если бы я не отбилась, ничего не случилось бы… Я правда аэрдын! Я проклятая…
Вдруг в шатре потемнело, а зеленые глаза Байгаль так и остались сверкать изумрудами. Пропала улыбчивая девчушка, очаг, подушки и юрта. Остались лишь эти глаза и невидимая сила, что окружала их. И рев, что она издала, не был человеческим.
– Так-то ты ценишь благословение Богини?! Аэрдын – не проклятая. Аэрдын на языке, что позабыт людьми, – наделенная. Ты сама превратила свой дар в проклятье, неблагодарная!
Крапива закричала и забилась. Трава ужалила ее, обвила по грудь, лишая воздуха. Казалось, вот-вот заберется в глотку, задушит…
– Боишься? Ты всегда боялась! Вы, люди, подчиняетесь страху, падаете пред ним на колени и вершите зло! Из страха вы разграбили степь, из страха превратили ее в Мертвую землю! Из страха убиваете друг друга и не ведаете, что тем лишь множите ужас!
Свет возвращался и снова пропадал, а образ Байгаль всякий раз менялся. То стояла в шатре юная девчушка, то древняя старуха, то женщина невероятной красоты, то огромная рябая кошка… Неизменны оставались лишь глаза, колдовские глаза самой степи.
Травознайка рванулась и взвыла от боли: листья жгли, но оставаться недвижимой было выше ее сил. Она схватилась за стебли, дернула что есть мочи и поняла, что побеги растут прямо из нее. Крапива рвала их снова и снова, но те лишь множились.
– Хватит! Прекрати! Не хочу тебя слушать!
Байгаль гремела, рычала, жужжала:
