Нет, все же сходство причудилось. Байгаль была… иной. И не только потому, что не походила на Крапиву, но и потому, что вовсе не имела ничего сродни человеческому. Она склонила голову набок, и в том движении было больше звериной резкости.
– Пока что, – спокойно повторила она, как мурлыкнула. – И лишь от тебя зависит, кто из них одолеет свою Тьму.
В шатре с низкой крышей и стенами из шкур животных неоткуда было взяться ветру, но Крапива могла поклясться, что он пробежался по золотым волосам Байгаль, как по струнам, заставляя амулеты вновь затрещать. Словно костяные птичьи клювы, они загремели, а меж бледных губ мелькнули острые клыки.
– Ты ведьма? – спросила Крапива.
Байгаль ответила, усмехнувшись:
– Нет. Но ты можешь называть меня так.
– Чем ты поила меня?
Полукруглая чаша покоилась в ладонях девочки, и та отхлебнула через край.
– Листовик, орясник, крепец, огнецвет… – перечислила она, смакуя. – Тебе ли не знать.
И верно, вкус у зелья бел знакомым. Не раз и не два травознайка сама лечила больных схожим отваром. Но от ведьмы несло опасностью, как от медведя мокрой шерстью.
Не отводя взгляда от девчушки, Крапива заворочалась. Тело не слушалось, кожа горела от ожогов. Сколько они пролежали на солнце, прежде чем оказаться в логове Байгаль?
– Это твой дом?
Ведьма показала мелкие острые зубы:
– Это
– А мы… гости или пленники?
– А разве это мне решать?
В Тяпенках никогда не ходили работать в полдень. Дневное светило на южной границе Срединных земель было коварно и могло, разморив, хорошенько стукнуть по темени. Так и сделалось с Власом, Шатаем и Крапивой, и наверняка именно в этом причина облика ведьмы. Крапива с силой сжала виски, но в голове не прояснилось.
– Ты говоришь загадками, а я не настолько умна, чтобы разгадать их… Это ты спасла нас, Байгаль?
– Вы, все трое, оказались здесь благодаря мне. И каждому из вас я дала зелье. Если хочешь называть это спасением, пусть будет так.
– Спасибо. – Травознайка заворочалась, показывая, что хочет встать, но Байгаль не двинулась с места, чтобы освободить путь. – Чем я могу отплатить тебе за услугу? Увы, мы потеряли коней и с ними вместе припасы. У нас нет ничего ценного…
Ведьма отставила чашу и подалась вперед, уперевшись руками по обе стороны от тела Крапивы. Она наклонила голову в одну сторону, в другую. Облик ее расплывался, словно в воде. Амулеты затрещали, о чем-то договариваясь на колдовском языке.
– Вы не уйдете, – сказала Байгаль, но губы ее не пошевелились. – Вам рано уходить.
– Ты сказала, что не враг мне.
– Но и не говорила, что друг. Не косись на чашу, девочка. Ты все равно не сумеешь огреть меня ею. И не ищи подвоха. Вы не уйдете лишь потому, что ты очнулась первой. Твои мужчины еще слишком больны. Их нужно вылечить.
Все в ведьмином шатре было неправильным: тлеющие в очаге угли, зависшая над ними лента дыма, складывающаяся в причудливые узоры, горьковатый дух травяного варева, сама Байгаль. Вроде юрта как юрта, но стоило отвести взгляд, и картина неуловимо менялась. Кожаные стены вздувались и снова опадали, словно шатер был живым существом и тяжко дышал. Пол застилали тканые ковры, а меж разбросанных по ним подушек шмыгали тени.
Крапива заставила себя отвернуться от завораживающе покачивающегося ловца снов. Стоило сделать это, и привязанный к нему колокольчик, дразнясь, звякнул.
– Где Шатай и Влас? Ты отведешь меня к ним?
– Если ты способна идти.
В ее словах не сквозила угроза, но отчего-то Крапива с содроганием подтянула одну из штанин. Ноги ее плотно оплела зеленая поросль. Девица лихорадочно рассмеялась, узнав резные листья: от колена до кончиков пальцев ее кожу покрывала крапива.
Легко и свободно было телу! Словно не княжич пережил плен у Иссохшего Дуба, словно не его отравил подземный жор, не его мучил сухой жар Пустых земель. Гибкий, сильный, здоровый, он лежал в шатре на мягких подушках, а на груди его покоилась… А вот кем была девица, Влас не помнил.
Он нахмурился. Неужто пир так затянулся, что все минувшее привиделось в пьяной горячке? Вроде нет: шатер, где спал княжич, точно был шляховским. Кожаные стены раздувались под порывами ветра, вышивка на коврах повторяла узор, привычный для степи. Быть может, умирающий разум наградил его этим видением?
От смоляной макушки девицы, что прильнула к нему, пахло дымом и сеном. Она тихонько посапывала, и от ее дыхания коже было жарко и влажно. Вроде все въяве…
Влас осторожно приподнялся на локтях, ожидая боли, ставшей уже привычной, но ни один шрам не напомнил о себе.
– Эй, чаровница, – позвал княжич.
Девка лишь крепче прижалась к его груди, а руку положила на живот. Власу стало не по себе: был он нагой, а как раздевался, не помнил. Кончики тонких пальцев касались волос в паху, а длинные острые ногти царапали кожу.
– Эй, просыпайся! – Девица захныкала сквозь сон, но Влас не унимался: – Ну? Чего разлеглась? Кто такая, спрашиваю?
