Я подумала о своей семье. Ричарду и Мерси уже исполнилось около года, они, наверное, ходят и, скорей всего, сказали свои первые слова. Вряд ли они помнят тетю, которая покинула их чуть больше четырех месяцев назад. Я представила как Хоуп, улыбаясь, играет с детьми, щекоча их щечки и пятки ромашками. Подумала о Жэре, запачканном в саже по самые локти, одетом в кожаный фартук, с пятнами на лице, и держащем копыто коня между коленами для равновесия. Вспомнила Грейс на кухне – как лицо ее слегка краснеет от жара, а золотой локон вырывается из-под сеточки для волос. Затем мне представился Отец: насвистывая что-то, он вырезал длинный посох, да так, что щепки летели во все стороны. Глаза мои наполнились слезами, но я не заплакала, пока не подумала о доме, покрытом розами – огромными и прекрасными разноцветными розами; это ранило больше всего. Закрыв лицо руками, я зарыдала.
На следующее утро я проснулась уставшей: головная боль давила на глаза, а яркий солнечный свет, проливающийся сквозь окно золотыми лучами, казался пресным и тусклым. Настроения не было. Я поела и прошла в сад, почитала и поговорила с Чудовищем, потом проехалась на Великодушном по зеленым полям; но вид маленького серого домика, покрытого сотнями вьющихся стеблей роз стоял в моих мыслях и затмевал собой все другое.
За ужином я хранила молчание, как и весь прошедший день. Чудовище несколько раз спрашивало меня, все ли в порядке, и что меня беспокоит; каждый раз я отделывалась резкими или грубоватыми фразами. Каждый раз он отводил взгляд, но продолжал терпеливо настаивать. Я чувствовала себя виноватой, потому что так обращалась с ним, но как можно было признаться в том, что меня тревожило? Я сама согласилась приехать и жить в этом замке, чтобы спасти жизнь своего отца, и должна выполнять свое обещание.
Из-за доброго отношения Чудовища, я надеялась, что однажды он меня освободит, но вряд ли могла с полным правом просить об этом. По крайне мере, не сейчас, не через четыре месяца. Но мое желание увидеть свою семью было столь велико, что я могла помнить лишь о своем обещании, и не в силах была постоянно радоваться, исполняя его.
Я смотрела на дно своей чашки, когда Чудовище вновь спросило меня:
– Красавица, прошу, скажи, что не так. Возможно, я смогу помочь.
Я раздраженно посмотрела на него, открыв рот, чтобы еще раз сказать ему: "Прошу, оставь меня в покое". Но что-то в его глазах остановило меня. Покраснев, я пристыжено опустила взгляд.
– Красавица, – повторил он.
– Я... Я скучаю по своей семье, – пробормотала я.
Чудовище откинулось на спинку стула и замолчало.
– Значит, ты меня покинешь? – спросил он. Безнадежность в его голосе потрясла меня, несмотря на глубину моей жалости к себе. Я вспомнила, впервые со вчерашней ночи, когда тоска по дому вновь нахлынула на меня, что у него не было семьи, по которой он мог бы скучать. "Иногда здесь очень одиноко", – сказал он при нашей первой встрече. Тогда я пожалела его, до того, как он начал мне нравится. Немного же стоила моя дружба, если я так легко смогла бы забыть ее (и его).
– Мне было бы тяжело больше никогда тебя не видеть, – ответила я. – Но ты был так добр ко мне, что я... иногда задумывалась, возможно ли... Может, по прошествии какого-то времени, ты позволишь мне... уйти. Я не перестану быть твоим другом.
Он молчал, а я нерешительно продолжила.
– Знаю, еще слишком рано, я ведь здесь всего лишь несколько месяцев. Знаю, не стоило об этом упоминать. С моей стороны это слишком неблагодарно... и бесчестно, – жалостливо говорила я. – Я не хотела ничего говорить, не собиралась, но ты все спрашивал, в чем дело, а я так по ним соскучилась. – Я остановилась, зарыдав.
– Не могу отпустить тебя, – произнесло Чудовище. Я взглянула на него. – Прости, Красавица.
Он хотел что-то добавить, но я не дала ему возможности.
– Не можешь? – выдохнула я. Эти слова отдавали бесконечностью. Я встала и попятилась. Чудовище сидело, положив на стол правую руку, белую повязку на которой почти скрывали волны кружев. Он взглянул на меня, но я не смогла разглядеть его глаз; мир плясал перед моим взором, мерцая, словно белый снег. Я моргнула и голос, в котором я не узнавал свой, произнес:
– Никогда не отпустишь? Никогда? Я проведу здесь всю свою жизнь и больше никого не увижу?
Мне в голову пришла мысль: «Моя жизнь... Он провел здесь два века. Сколько мне отмерено? Замок – это тюрьма и дверь не откроется".
– Боже милостивый, – закричала я. – Дверь не откроется. Выпусти меня, выпусти!
Я подняла кулаки, чтобы ударить по молчаливой деревянной панели, которая встала перед глазами, и провалилась в темноту…
