Мышь вскочил на ноги, встревоженный и ошеломленный такими изменениями, происшедшими с его другом. Хотя он и помнил шумный спор и всеобщую сумятицу в комнате Отца, он по-прежнему не хотел верить, что Кьюллен на самом деле думает так, как он говорил Отцу, Винсенту, Мэри. Во всем этом не было никакого смысла.
— Красть… — начал было он, касаясь рукава куртки Кьюллена.
— Не красть… брать. Ты помнишь? — воспроизвел Кьюллен Мышу его же слова, и Мышь заколебался, чувствуя, что довод этот неверный, но не абсолютно уверенный, почему.
— Не стоит, Кьюллен…
Кьюллен приостановил свою работу и повернул к нему лицо с лихорадочно возбужденными глазами маньяка.
— Сейчас я покажу тебе, что это стоит. — Он достал из кармана конверт и, раскрыв его, показал Мышу содержимое, не выпуская, однако, конверта из рук.
Там была только толстая стопка стодолларовых банкнот.
— Десять тысяч долларов, — произнес Кьюллен, и в его голосе прозвучала необычная нотка, которая так тревожила Мыша. — И это только за полдюжины побрякушек. — Он отдернул конверт, когда Мышь, любопытствуя, попытался коснуться его.
Мышь помотал головой, ничего не понимая.
— Просто бумага, — сказал он. — И это вовсе не так красиво, как те вещи, которые ты взял.
Раздраженный, что это не произвело эффекта, Кьюллен отвернулся и продолжил набивать свой мешок. Хотя первый, уже полный мешок оттягивал ему руки, а острые края дарохранительниц и чаш врезались ему в тело, он не захотел поставить его на пол рядом с собой, но продолжал прижимать его локтем к боку.
— Прекрати, Кьюллен, — настаивал Мышь, начиная сердиться. — Это мои штуки! Оставь их в покое!
Кьюллен затянул бечевкой горловину мешка, завязал ее странным узлом и выпрямился. Ему было трудно управляться сразу с двумя мешками, под тяжестью золота они вырывались из его рук. Даже при свете свечей на его лице была заметна испарина, а его глаза горели лихорадочным блеском.
Обиженный и злой, Мышь шагнул к нему навстречу. Он сознавал, что, может быть, и кривил слегка душой, оправдываясь, когда Отец распекал его за «приборку» стройплощадок Верхнего мира, но он совершенно точно знал: у друзей нельзя ничего «брать», особенно если друг просит не делать этого. Но самое плохое было то, как Кьюллен смотрел на него, как Кьюллен разговаривал с ним, словно они никогда не были друзьями, более того, словно они были абсолютно чужими людьми.
— Прочь с дороги, Мышь.
— Нет, — сказал Мышь, — это мое. Не бери. Не разрешаю.
Кьюллен перехватил тяжеловесные мешки в одну руку — его тело изогнулось под их тяжестью и достал из кармана нож для резьбы по дереву. Это был его билет на выход отсюда, его билет в новую жизнь, и ничто не могло остановить его.
— Я предупреждал тебя, парень… Я предупреждал тебя…
Мышь смотрел на него, чересчур ошеломленный, чтобы испытывать страх:
— Ты шутишь, верно? Ты же не ударишь меня. Только не ты.
— Черта с два не ударю, — прошипел Кьюллен сквозь стиснутые зубы и, обходя Мыша, стал продвигаться к двери.
— Кьюллен, перестань! — Мышь схватил его за руку, и мешок с сокровищами, зажатый под мышкой, тяжело упал на пол, через открывшуюся его горловину на потертую пестроту персидского ковра, закрывавшего пол, посыпались монеты, перстни, браслеты. Разозленный, Кьюллен попытался вырваться из хватки Мыша, но тот не отпускал его. Тогда с неописуемым ревом ярости Кьюллен вонзил короткое лезвие ножа в тело Мыша.
Мышь согнулся вдвое, зажав руками рану и хватая ртом воздух. Его голубые глаза расширились от удивления, от неверия в такое предательство, он потрясенно смотрел на Кьюллена, как бы спрашивая того: «Почему?» Потом колени его медленно подогнулись, и с легким всхлипом он скрючился лицом вниз на полу, посреди разбросанных сокровищ.
Несколько мгновений Кьюллен стоял, глядя на него, пораженный ужасом. Его рука, клинок, рукоять ножа, пальцы рук были покрыты кровью Мыша, и он взглянул на них, не веря, что они могли сделать это. Разумеется, это сделал не он. Конечно, он просто не мог сделать такую вещь…
Но оружие было зажато в его руке. Инстинктивно он отбросил его и, схватив оставшийся мешок, выбежал из комнаты, оставив на затоптанном красном ковре тело Мыша, лежащего возле разбросанного золота.
Именно здесь Винсент и нашел его спустя примерно час. Сурок Артур неистово верещал, сидя прямо у его лица, перепуганный запахом крови, и забился в темный угол за сундук с сокровищами, когда Винсент вошел в комнату. Винсент быстро встал на колени рядом с Мышом, осторожно перевернул его и своими чуткими пальцами пощупал пульс на его шее. Затем он приподнял его туловище, поддерживая его своими сильными руками.
Веки Мыша затрепетали и открылись.
— Винсент… — прошептал он.
— Помолчи, — мягко ответил Винсент, — тебе надо беречь силы…
Кровотечения изо рта нет, подумал он, автоматически припоминая медицинские знания, которые ему дал Отец, большая кровопотеря — кровь пропитала ковер большим темным пятном, — но признаков проникающего ранения нет. Руки Мыша холодны от шока, губы посинели… Отец должен будет оперировать его, если Мыша удастся перенести…
