И Винсент ничем не может ему помочь, поняла Катрин. Это было, может быть, хуже всего. Его громадная сила, его нечеловеческая жестокость не раз спасали обитателей Туннелей от вторжения сверху, но от темной стороны человеческого сердца, от предательства друзей, идеалов, надежд он мог защитить не больше любого другого человека. Брошенные на прощание Кьюлленом слова были более жестокими еще и потому, что в них была правда. Все, что Винсент мог сделать для Отца, понимала Катрин, это быть сейчас при нем — как ей надо было бы быть при Винсенте.
— А как ты? — спросила она, и в ответ он только вздохнул. Этот звук перевернул ей душу, казалось, он исходит из глубины его души.
— Катрин, наш мир никогда не видел такого смятения и несогласия. Он буквально разорван на части…
Она изо всех сил обняла его и в его ответном объятии вновь почувствовала его благодарность просто за то, что у него есть к кому прийти, с кем можно побыть вместе, кто может понять. Очень часто она заимствовала свои силы у него, нуждалась в его покровительстве, в физическом и в эмоциональном — и теперь совершенно искренне не могла вспомнить все эти случаи. Просто потому, что они были одним существом и силы одного из них были силами другого.
Какое-то время они стояли в молчании на сумрачной границе между их двумя мирами, слабо освещенные только рассеянным светом, пробивающимся из люка в перекрытии. Потом Катрин вздохнула и сказала:
— Но есть и еще одна опасность, Винсент, может, такая же серьезная.
Склонив голову на одно плечо, Винсент смотрел на нее печально, но не озадаченно. Хотя, подумала Катрин, очень редко человеческое зло озадачивало Винсента.
— Один человек очень заинтересовался ожерельем, которое Мышь подарил мне. Его зову Торн. И он был очень настойчив. Я навела справки и узнала, что он промышляет контрабандой древностей. Если он захочет заполучить его, он сделает все, чтобы найти, откуда они взялись.
— Ясно, — мягко сказал Винсент, склонив голову так, что грива наполовину скрывала его лицо. — И Джеми сказала мне, что она видела, как Кьюллен взял кое-что из того золота на корабле. Сейчас все золото в комнате Мыша. Мне надо поговорить прежде всего с ним.
Но Мыша искал не один только Винсент.
В тот вечер, сразу же после ухода с бесплодного собрания в комнате Отца, Кьюллен поднялся в Верхний мир. Наверху во все стороны хлестали струи дождя и было холодно — тот самый циклон, которого боялся Отец, обрушивал принесенную с собой влагу в так и не починенную канализацию, усугубляя их проблемы. И Кьюллен побрел по улицам Манхэттена, заходя то к одному, то к другому торговцу антиквариатом, выдерживая достаточно большие расстояния между каждым посещением и высматривая для себя такого, который бы был достаточно состоятелен, чтобы заплатить за все его вещи, но недостаточно респектабелен, чтобы скрупулезно блюсти все правила. В своей длинной мешковатой накидке, сделанной в Нижнем мире, он чувствовал себя последним бродягой. Черт возьми, беззвучно шептал он хорошо одетой женщине, шедшей навстречу, какого черта ты так на меня уставилась… И потому что он был невероятно сердит на них всех — этих неверных друзей, этих воров из Нижнего мира, отнявших его намерения разрушить свой долгий ад нищеты и утрат (он обвинял их и в этом) и увести его с пути к спасению, он был зол и на весь остальной мир. «Нет, я не бродяга, черт возьми. Мой корабль все-таки пришел… — Он иронически усмехнулся. — Он пришел триста лет тому назад, но он все же пришел».
У него было с собой немного денег — полученная когда-то сдача, на них можно было лишь купить билет на автобус да на метро. И в этом тоже он считал виноватыми их всех. Черт возьми, люди чересчур глупы, чтобы использовать деньги… Из-за этого ему поневоле пришлось ограничиться центром города, но это было как раз неплохо — раздобыть деньги таким образом, каким предполагал он, можно было далеко не всюду. Перед уходом ему пришлось забежать в свою комнату за золотом; рассовывая его по карманам, он прикидывал, что и как он должен сделать. В этот момент его взгляд упал на рабочий верстак. Там среди стружек лежал забытый им с начала всей этой заварухи набор шахмат, который он начал вырезать для Отца, — тонкие линии резьбы, белые фигуры были выполнены как портреты тех, кого он узнал в Нижнем мире. Отец с его проницательной, все понимающей усмешкой изображал короля белых; доброе морщинистое лицо Мэри под спутанными волосами; странное, похожее на льва лицо Винсента с грустными глазами…
Он знал, что это была лучшая из всех его работ, и осознание того, что теперь он не сможет — нет, будет лишен возможности окончить ее, — наполнило его душу художника горечью сожаления, а потом негодованием и яростью.
