Сама Наташа москвичка, но заказывали мы костюмы в Петербурге. Там в театральных мастерских меня, естественно, знали не один год. Я в очередной раз полетела туда просить, чтобы мне в течение трех дней соорудили два трона. Мне пошли навстречу, сделали новые чертежи, показали что и как. Я тоже приехала с эскизами, с книгами. Я оказалась в тяжелой ситуации, но, что скрывать, мне, конечно, было и очень интересно. Конечно, ошибка в привлечении Наташи была исключительно моей собственной, мне давно полагалось иметь опытного художника, настоящего помощника для режиссера, не мое это дело заниматься костюмами для фей и пажей, их вуалями и головными уборами, тем более изобретать подиум с сиреневым садом и придумывать дворцовый занавес, который без конца падал и опутывал Леню Казнакова, а тот, бедолага, из этой сети часами выбирался. В спектакле же всякое случается, оборвется что-то, а чаще кто-то на скорости наедет или зацепится за декорацию, они же на коньках летают, вот задник и мотается или колонна шатается, будто выпившая. Сверху никаких декораций нельзя вешать, потому что поддержки у фигуристов очень высокие. Помню, как Спиридонов несет над собой Волянскую в сложнейшем элементе, она с закрытыми глазами, а сверху опускается декорация — сетка, которая вся в листве, как бы лес опускается. И Инна коньком попадает в этот «лес», в эту сетку, Валера движется вперед, а ботинок — она вся перевернутая в поддержке, ничего сделать не может — тянет назад. Только Спиридонов способен на такой скорости непонятно как остановиться, отъехать назад. Как вся декорация не рухнула на них — неизвестно. Как они не поломали себе ноги — уму непостижимо. Не всё мы смогли предусмотреть, но когда спектакль разыгрался, такие накладки почти исчезли.
Наташа, в общем, девочка приличная и художница хорошая и интересная. Но любые профессиональные и личные достоинства перечеркивает ее «умение» никогда и ничего не сдавать в срок. «Наташа, принеси макет». — «Хорошо, принесу». Нет макета. Поехала я к знаменитому и мною любимому хореографу Боре Эйфману, стала ему рассказывать о постановке, нервничаю, трясусь, он мне: «Покажи мне на макете». Отвечаю: «Не могу художника заставить его сделать». Возможно, что она натура артистическая и из-под палки не творит, а у меня уже времени не осталось обращаться к кому-то другому. Я попыталась уговорить одного известного художника, но он отказался, объяснил, что у него все расписано на ближайшие годы, и послал меня к Майорову, в Большой театр. Но и тот сказал, что у него «дыр» в расписании нет: «Таня, мне очень хотелось бы попробовать, но…» Конечно, мне хотелось работать с сильным художником, а не просить кого-то об одолжении. Но в конце концов мне очень повезло. Следующие два спектакля я делала с питерской художницей Нателлой Абдулаевой — и тут я получила полное наслаждение. Мы вообще с ней друг друга обожаем.
Работа, которую я не могла доверить англичанам, — это работа художника. Не намотаешься в Лондон, чтобы объяснить, чего же хочет твоя душа. А с Нателлой мы жили вместе, вставали вместе, думали вместе.
…Когда балет был полностью отрепетирован, мы провели генеральную репетицию на «Кристалле» в Лужниках. Набрался полный «зал», то есть тренировочный каток, каким является «Кристалл». Приехал посмотреть, что я напридумала на этот раз, и мой Вова. Вроде бы все остались довольны, но главное, мне самой очень нравилась канва. Я сейчас иногда смотрю запись и думаю, что кое-что я могла бы изменить. Но для первого своего большого спектакля, то что получилось, наверное, можно расценивать как удачу. Кажется, характеры и роли получились интересные, хотя некоторые места мне теперь хочется сократить, но проблема сокращать действие перерастала в проблему музыки. Все же это музыка Чайковского.
Свой первый балет я увидела на экране случайно, я специально не смотрю прежние работы, я не люблю изучать и никогда не изучаю видеоматериалы других своих или чужих спектаклей, если работаю сама. Мне это мешает сосредоточиться. Мне все время кажется, а вдруг я у кого-то что-то могу «украсть».
