Огонь их общего вожделения был так же изначален, как тот, которым целые сутки был подсвечен и переполнен этот необыкновенный город.
Ноги у Веры дрожали и подламывались. Наверное, Борис почувствовал это. Он подхватил ее под плечи, чтобы она не грохнулась затылком об пол. Она скользнула вдоль его пружинящей талии к коленям, к ступням и легла на ковер, без стыда раскинув ноги, за секунду до того, как он упал на нее сверху, прижал всем телом.
Он оказался такой тяжелый, что Вера чуть не задохнулась под его тяжестью. Это была неожиданная тяжесть – она ведь сразу, с первой минуты, когда он подошел к ней у фонтана в Госоле, почувствовала, что под его щегольским костюмом сплетаются одни только гибкие, сильные мышцы.
Это была тяжесть переполнявшего его желания.
Вера услышала, что из ее рта вырывается какой-то дикий стон, удивилась этому… И это было последнее, что она еще могла осмысливать в себе и оценивать. Дальше – она лишь чувствовала все, что с ней происходило, и чувствовала так сильно, как никогда в жизни.
Да и что она до сих пор знала в жизни, в той ее части, которую вяло именуют интимной! Ничего она не знала и только теперь поняла, как важно было то, что оставалось для нее скрытым за поволокой дел, отношений, намерений, помыслов… Все это и слетело с нее мгновенно, как поволока, как невесомая осенняя паутинка, и остался только огонь, тот самый огонь, который она и увидела вокруг себя, и почувствовала в себе сегодня впервые.
Вера считала себя изобретательной в том, что с медицинской нейтральностью, которая ее почему-то коробила, называлось сексом. Правда, она не изучала «Камасутру» и тем более не посещала какие-нибудь загадочные тантрические курсы, как Аглая Звон. Но, видимо, она обладала природным пониманием того, что нравится мужчине и одновременно доставляет удовольствие женщине. Во всяком случае, ей были неведомы проблемы, которыми делились во время обеденного перерыва едва ли не все ее сослуживицы: когда и женщине секс не в радость, и мужчина недоволен, и хоть беги к сексопатологу. Вера не считала свою интимную жизнь феерической, да и перерывы между мужчинами были у нее довольно большие. Но каждый раз, когда новый мужчина появлялся в ее жизни, и он бывал вполне удовлетворен, и сама она не жаловалась.
Только с Алексеем Гайдамаком было совершенно по-другому, совершенно как-то… не о том. Но это было так давно, что Вера уже и забыла, как оно было. И вообще, она старалась об этом не вспоминать.
А сейчас ей и стараться не надо было. Она напрочь позабыла все, что было в ее жизни до сих пор, и полностью отдалась тому, что происходило с нею сейчас, каждую минуту.
И ничего ей не приходилось изобретать! Все, что делал Борис, все, чем она отвечала ему, было так же просто и так же сильно, как огонь, тьма, столетние мостовые старинного города и вечные горы вокруг.
Борис придавливал ее сверху так, что это было почти больно, но вот именно только почти – все, что он делал с ней, было на грани боли, на той самой грани, на которой наслаждение становится таким сильным, что от него начинает звенеть все тело. Он ни разу не перешел эту грань, и мощный чувственный ток от прикосновений его оплетенного мышцами тела лишь нарастал у Веры внутри, ни на минуту не прерываясь никакими другими чувствами.
Сначала он только брюки расстегнул, потому что хотел ее слишком сильно, чтобы раздеваться подробно, неторопливо. Но теперь каким-то непонятным образом оказался голый – наверное, сорвал с себя одежду в те несколько минут, которые вообще выпали из Вериного сознания.
Лицо у него было черное, как у пирата после абордажа, ну конечно, ведь у него не было времени умыться, а тело оказалось смуглое, мощное, как у циркового борца или индейца. Вера видела прямо перед собою яркую черту на его крепкой шее, черту, которой заканчивалась абордажная чернота и начиналась опаленная и опаляющая смуглость. Она чуть-чуть приподнялась, опершись локтями о пол, и припала губами к этой манящей черте на Борисовой шее. Было что-то сумасшедшее в ее жесте – она как будто кровь у него собиралась выпить.
Но, наверное, Борис и сам был охвачен тем же сладким сумасшествием. Стон, который у него вырвался, когда Верины губы прижались к его шее, был стоном чистого удовольствия.
– Еще… – хрипло выдохнул он. – И зубами…
Но, не дождавшись, пока Вера сделает то, о чем он просил ее так страстно, как-то выгнулся весь, вздрогнул, подался вперед – и одним сильным ударом словно бы поддел ее собою, заставив еще шире раскинуть ноги, обхватить ими его спину.
Вера вскрикнула. Впервые за эти безумные минуты – или уже часы? – ей стало не только сладко, но все-таки и больно. Но что же это была за боль! Половину жизни можно было отдать за такую боль. Да что там половину – всю ее прежнюю блеклую, словно и небывшую жизнь можно было отдать за минуту такого наслаждения.
– И ты – еще… – с трудом шевеля губами, ответила она. – Что хочешь со мной делай!.. Я тебя всего хочу, всего!..
