Может, если бы внутри себя Игнат был уверен в каждом слове из тех, что произнес тем утром у окна, он чувствовал бы сейчас обиду, досаду, даже гнев на такое вот ее отчуждение. Но в душе его царило смятение, и он даже мысленно не мог упрекнуть Ксению в том или ином отношении к нему.
Он не знал, как она должна была бы к нему относиться. Он не знал, чего хочет от нее.
То есть, конечно, если бы она сейчас сказала, что передумала и все-таки выйдет за него замуж, он в ту же минуту повел бы ее хоть в домоуправление, где записывали брачующихся, хоть в церковь. Но без ее слов, только в своей душе…
Игнат не знал, чего хочет его душа – она была охвачена лишь растерянностью.
Но допустить, чтобы из такой растерянности состояла его, да и Ксенина жизнь, он не мог.
Когда он пришел с учебы, дома никого не было. Евдокия Кирилловна была, наверное, в церкви – шла Страстная неделя, и она ходила к каждой службе, – а где была Ксения, Игнат не знал. Он почти обрадовался, что обеих нет дома: не хотелось собирать свои вещи при них, будто бы с обидой. Ему не за что было на них обижаться.
К счастью, вещей у него было так мало, что сборы потребовали четверти часа, не больше. Он уже стоял у двери, закинув за плечо сидор, в который уместились все его пожитки, когда дверь открылась и в комнату вошла Ксения.
– Здравствуй, Игнат, – сказала она. Интонации ее были и ровны, и как-то сбивчивы одновременно. – Уже с учебы? Рано ты сегодня. Бабушка сейчас придет. А я пока суп разогрею.
Игнат попытался посмотреть ей в глаза. Ксения отвела взгляд.
– Не надо супу, – сказал он.
– Ты в студенческой столовой пообедал? Ну, пообедай с нами еще раз. Тебе много надо есть, вон какой ты большой.
Она наконец подняла на Игната глаза и улыбнулась, как будто сказала что-то очень для себя веселое. Но улыбка получилась вымученная, и Ксения поскорее отвела от него взгляд.
– Ухожу я, Ксёна, – сказал Игнат.
– Куда?
Она вдруг вздрогнула и замерла. Потом медленно подняла на него глаза снова. В них стояло уже ничем не прикрытое смятение.
– В общежитие. Койку дали.
– Но… зачем?
Ее голос дрогнул на этой короткой фразе. Тонко и судорожно дрогнуло горло. Она положила себе на горло ладонь, словно задыхаясь.
Игнат молчал. Если бы она сказала, чтобы он остался, он тут же бросил бы сидор на пол и никуда из комнаты не вышел. Хотя сам не знал, хочет ли этого.
Но это было уже неважно, чего он хочет, потому что Ксения молчала.
– Что ж, – сказала она наконец после долгого, слишком долгого молчания, – не забывай нас. Навещай.
Руку с горла Ксения убрала. Она сцепила обе руки перед собою так, что пальцы побелели и стали совсем прозрачными.
– Не забуду.
Игнат открыл дверь и вышел из комнаты. Светлый «марсельский» коридор показался ему беспросветным, а сидор за спиной – под завязку набитым камнями.
Перебравшись в общежитие, Игнат появлялся в «Марселе» так редко, что Иорданские могли бы на него и обидеться. Но Евдокия Кирилловна вообще не умела обижаться, и уж тем более на любимого ею Игнатушку, а Ксения… Ксения так же мало склонна была выказывать свои чувства, как озерная русалка, сходство с которой Игнат заметил, когда увидел ее впервые.
Когда он приходил, она всегда находила какое-нибудь дело, в котором ей нужна была его помощь. Но каждый раз оказывалось, что дело это может быть сделано тут же, в комнате, при непременном присутствии Евдокии Кирилловны, которая из-за усилившейся болезни сердца почти не выходила теперь на улицу. Игнат догадывался, что бабушкино присутствие при их встречах – это тот баланс, который Ксения нашла между потребностью видеть его – он чувствовал, что потребность эта у нее есть, и очень сильная, – и нежеланием, едва ли не страхом остаться с ним наедине.
Иной раз она предлагала пойти вместе в гости к Эстер. Но тут уж отказывался Игнат. То, что он чувствовал, когда Ксения только упоминала об Эстер, было, конечно, не страхом, но будоражило сильнее, чем страх, которого он вообще не знал в жизни.
Поэтому с Эстер они виделись редко. Да она и занята была не меньше, чем Игнат. Он учился сутки напролет, учился упорно, до блестящих кругов перед глазами, чтобы за один рабфаковский год приобрести знания, которых хватило бы для ученья уже в самом вузе и которые другими студентами приобретались за все годы их детства и юности. А Эстер точно так же, сутки напролет, пропадала в своем театре то на репетициях, то на спектаклях. Ксения говорила, что Эстер вместе с другими герлс занята во всех постановках Мюзик-холла.
И все меньше Игнату верилось в то, что Эстер сказала ему той ночью, когда они так наивно, так юно спорили, можно ли ходить по воде, яко посуху: что Ксения в него влюблена. Иногда при мыслях о Ксении – а они были, мысли, конечно, были, вот только природу их он понимал все меньше, – иногда при этих мыслях Игнат ловил себя на том, что ему будто мешок на душу накинули, и сквозь плотную ткань этого мешка все чувства доходят до его сердца и исходят из него как-то глухо, с трудом.
