– Трудиться нельзя. У вас в груди осколок сидит. А ну как натрудитесь, да шевельнется он, да еще пуще расхвораетесь?
Она сказала это так по-взрослому, что Игнат не выдержал и уже не улыбнулся даже, а рассмеялся.
– Слишком ты рассудительна, Маша, – сказал он, отсмеявшись. – А этого не надо.
– Почему?
Она смотрела так, словно вся ее жизнь зависела от его ответа.
– Я и сам с детства такой был. Не по годам серьезный. Много про жизнь рассуждал. А не надо было.
– А как же надо?
Она спрашивала так как-то… точно, что он даже забыл, что разговаривает с совсем маленьким ребенком.
– Сердцем надо. Сердце надо было слушать. А я не умел. Оттого и счастье свое упустил, и жизнь невпопад прошла.
– Отчего же прошла? – Маша покачала головою. – Вас, Сергей Витальевич говорит, с того света вытащили. Теперь выздоровеете и долго-долго жить будете.
Она все понимала буквально, это серьезная девочка. И эта буквальность, эта простота понимания жизни составляла сущность ее натуры так же, как приимчивость к любым жизненным явлениям. Наверное, оттого, что он так надолго выпал из мирной жизни, ему интересно было теперь разбирать причудливые узоры человеческой души, даже если это была душа ребенка.
– Постараюсь, – кивнул Игнат. – А читать завтра же и поучимся. Про облаков летучую гряду. Здесь вроде библиотека есть в госпитале?
– Ага. Еще от монастыря осталась. Только запертая стоит.
О том, что библиотечная келья заперта, Игнат уже знал от соседей по палате. Офицеры этим возмущались и, кажется, уже договорились с главврачом, чтобы он дал возможность пользоваться библиотекой. Ведь, может, в ней найдутся не только божественные, но и обычные книги, которыми можно будет развеять госпитальную скуку.
– Посмотрю, что в этой библиотеке есть, – сказал Игнат. – Выберу что-нибудь для твоего ученья. Завтра, как время будет, приходи ко мне. Сюда, в сад. – И добавил: – Тебе читать понравится, вот увидишь. У меня в батальоне мальчишка был, чуть постарше, правда, чем ты, так он ленился сначала, а потом такой любопытный оказался! Я ему всю классическую немецкую философию мимоходом пересказал.
Про философию Маша не поняла, а мальчишкой заинтересовалась.
– А где он теперь? – спросила она.
– В батальоне остался. Меня ведь санитарным поездом сюда привезли. С Одера. Это река такая в Германии.
– Больше, чем наша Серая? – уточнила Маша.
К подробностям жизни она, судя по всему, была особенно внимательна.
– Я вашу Серую еще не видел, – сказал Игнат. – Это река?
– Ага.
– То-то и глаза у тебя серые, – улыбнулся Игнат. – Ну, иди, Маша, а то бабушка волноваться будет, куда ты подевалась.
– Глядите же, не лежите на земле! – крикнула она, убегая.
Мелькнула белая косынка и скрылась за кустами отцветающей сирени. Как только Маша исчезла из виду, Игнат снова лег на траву под яблоней. Сырости он не чувствовал, зато чувствовал покой и силу, которая осязаемо шла от земли, вливалась в него через множество тонких травяных нитей. Только здесь, в этом тихом городе, в глухом монастырском саду, он понял, что миф об Антее, который черпал силы от земли, имеет не иносказательный, а самый прямой смысл.
Но даже сквозь сплошной покой, который окутывал его и питал, Игнат чувствовал: то, что он сказал Маше, – правда. Он упустил свое счастье, упустил из-за растерянности сердца, и жизнь его после этого пошла невпопад.
С того утра, когда, стоя у «марсельского» окна, Игнат просил Ксению стать его женой, она стала его чуждаться.
Это было особенно заметно в сравнении с той милой простотою, с которой она относилась к нему прежде. Теперь она, конечно, тоже не выбегала из комнаты, завидев его, и не молчала, если он о чем-нибудь ее спрашивал. Но простоты по отношению к нему не было больше ни во взгляде ее, ни в голосе.
Контраст был так разителен, что Игнату трудно было выносить его. Да и зачем, собственно, он должен был выносить ее отчужденность, зачем должен был и ее обрекать на столь явную натянутость, неестественность ежедневного поведения?
Эта неестественность была особенно велика, потому что Ксения почти все время проводила теперь дома. К тому времени, когда Игнат поступил на рабфак Московского высшего технического училища, у нее совсем разладилось с работой. Писать за деньги письма на Главпочтамте стало невозможно, так как служащим велели следить, чтобы посторонние не извлекали из государственного учреждения личный, государством не учтенный доход. Что происходило на фарфоровом заводе, Игнат не знал, но видел, что Ксения совсем перестала ездить в свои Вербилки. Значит, и там ей перестали давать работу.
Теперь она проводила целые дни в «марсельской» комнате – что-то рисовала в плюшевом альбоме, или срисовывала из толстой немецкой книги по искусству какие-то нежные узоры, или просто читала эту книгу. Рисование было единственным занятием, которому она отдавалась полностью, не видя ничего вокруг. При всяком же другом занятии она постоянно соотносила себя с внешним миром. Когда она не замечала, что Игнат смотрит на нее, лицо у нее было печальное, а когда замечала, оно тут же становилось замкнутым, отчужденным.
