— Товарищ, — сказал Эбьен, — среди нас есть одна девушка, которая не ест этой пищи.
— Что же делать. Здесь как-никак темница, а не отделение дювалевского ресторана.
— Пищу, которую ей хотелось иметь, очень легко добыть. Я думаю, что миска дождевых червей вполне бы удовлетворила девушку.
Очевидно, часовой был очень удивлен столь необычным вкусом заключенных, ибо он немедленно загремел засовом.
Прекрасная Тереза заметила при этом, что Галавотти что-то тихо говорил на ухо Морису Фуко, а тот качал головой, указывая себе на желудок.
— Дождевых червей? — переспросил часовой.
— Ну да, вы знаете, что после дождя выползают черви. Ну, если нет дождевых, можно навозных. Ужа, наконец.
— И товарищ все это съест?
— Съест.
Часовой долго качал головой и наконец вышел, забрав миски.
— Ну, Морис, — пошутил Ламуль, — сейчас мы угостим вашу супругу.
— Пьюк! — сказал Морис, садясь рядом с Какао.
— В чем дело?
— Клюмс.
— Что за ерунда.
— Плюмс.
— Что вы ломаетесь!
— Пьюк, — возразил Морис, отодвигаясь от Какао, которая вдруг возымела намерение приласкать его.
В это время дверь отворилась, и часовой внес блюдо, полное червей. Другие часовые и человек в очках стояли, с любопытством заглядывая в камеру. Какао с жадностью взяла горсть червей, отжала их в своем темном кулаке и поднесла копошащийся пучок этих темных макарон к устам Мориса.
Заключенные, кроме Галавотти, ахнули от удивления.
Морис Фуко откусил кусочек червяка и проглотил его, сделав при этом такую гримасу, что все бабочки у него на лице, казалось, вот-вот улетят, захлопав крыльями.
— Как, и этот тоже ест червей? — изумился человек в очках.
— Ну, конечно, сеньор, ест! — вскричал Галавотти, — да еще как уплетает. Фиго, — обратился он к Морису.
— Фиго, — отвечал тот. — Вот видите… Я спросил его, что он больше всего любит на свете. Он ответил — жену, а после жены дождевых червей.
— Но ведь вы оба сказали всего одно слово.
— Мы понимаем друг с друга с полуслова… Он понял первую половину, а я вторую.
— Кто-нибудь состоит при них? — спросил человек в очках.
— Я состою, сеньоры, я состою. Я этим зарабатываю на хлеб. Они едят червей, а я зарабатываю хлеб. Очень интересное зрелище, поучительное и имеющее даже общественное значение. Вообразите, все начнут питаться червями; вот царь-голод остался без престола.
— Но почему же вы попали к нам в тюрьму?
— А это уж я вас должен спросить, а не вы меня.
— Но ведь вы же пришли вместе с этими белогвардейцами.
— Ничего подобного. Это было чистое совпадение… Просто я показывал моим дикарям здешние достопримечательности… Я — белогвардеец?.. Хорошенькая история. Видите ногу… Потерял на мировой бойне…
Человек в очках смутился.
— Чего же вы молчали?
— А у меня бывает… Последствия контузии. В двух шагах от меня лопнул чемодан, то есть не с бельем чемодан, а настоящий чемодан — из немецкой мортиры. Меня тогда скрутило, как штопор, и язык мой за что-то зацепился, кажется, за щитовидную железу… Ну, с тех пор он иногда и зацепляется… Вот и тут как раз зацепился, а эти ребята, пожалуй, легче бы объяснились с галками, чем с вами.
— У вас есть удостоверение личности и мандат на право демонстрации этих товарищей?
— Был мандат, даже два было, — сказал Галавотти, роясь в карманах, один мандат на него, другой на нее… Гм… А… я его потерял. Я так размахивал руками, что у меня все повылетело из карманов. Я сделаю публикацию… номера случайно помню. До свидания, товарищ, простите за беспокойство.
И, вытолкнув из темницы Мориса и Какао, Галавотти удалился, стуча деревяшкой.
В этот же вечер в камеру, где сидели путешественники, было брошено в окно кем-то объявление:
После того как трое узников очутились на свободе при столь удивительных обстоятельствах, пребывание в тюрьме показалось остальным невыносимо скучным.
Прекрасная Тереза наконец не выдержала.
— Послушай, дыня, — сказала она, щелкнув банкира по затылку, — мне надоело тут сидеть.
— А я что же поделаю?
— Ну, я не знаю… Ну, откажитесь от своих привилегий.
— Ха, ха, ха, — расхохотался Эбьен, — да разве у него есть привилегии? Отказаться от привилегий!.. Да их у него давно уже отняли. Нет, пусть он лучше возвратит к жизни те сотни тысяч ни в чем не повинных людей, которых он утопил в крови.
— А ну вас с вашей кровью… И так не радостно на душе, а вы все кровь, да смерть…
— Ага, не нравится? Купоны-то резать не то, что головы…
— По-моему, — заговорил вдруг Валуа быстро и убежденно, — сидеть в этой тюрьме просто глупо… вообще в тюрьме сидеть глупо… Чего от нас хотят? Чтобы мы признали советскую власть? Да ведь я, ей-богу, в душе всегда стоял за советскую власть… Ну, посадите меня сейчас на французский престол… да… я имею на это все права, ибо мои предки правили Францией подольше, чем Бурбоны… ну, вот посадите меня…
— Да вы не тяните… Ну, посадили вас… дальше?
