— А дальше… Ну какой я король? Ну, что я буду делать на троне?
— Ну, мало ли что… послов принимать.
— Великое, подумаешь, счастье… В кафе ходить нельзя, артисток… простите, я забыл, что тут дамы, нет, препакостная жизнь… полнейший вздор… И потом, ведь это только в начале революции плохо. Если прислугу прогонят, так и то сколько времени хозяйства наладить не могут, а тут правительство прогнали… А почитайте, как теперь хорошо в России. Спросите полковника, он человек опытный, разве можно сразу наладить?
— Никак нельзя, — подтвердил полковник, — ведь у них еще небось и Деникин не наступал, небось еще с чехословаками возятся.
— Ну, вот видите… Нет, я даже чувствую какой-то подъем (Валуа заходил по комнате). История — не английский роман, где всегда бывает счастливая развязка и все получают титулы баронетов… Нет… презирайте меня, браните, бейте, если хотите… Но я, Роберт Валуа, здесь, перед вами, восклицаю: да здравствует Советская власть!
Эбьен молча подошел к Валуа и взволнованно пожал ему руку.
— Спасибо, — произнес он, — спасибо, товарищ!
— Что же, — сказал полковник, — по-моему, резонно! Ваше мнение, профессор? Вы все-таки, так сказать, человек науки.
— Откровенно говоря, — сказал профессор, — я не вполне ясно представляю себе, что такое советская власть, но если она вам так нравится, то я, конечно, охотно признаю ее, если только это ей может быть интересно.
— Он, конечно, не присоединится к нам, — воскликнул Эбьен, указывая на Ламуля, — посмотрите, как смотрит он на нас… о, гиена в овечьей шкуре!
— Ничего подобного, — возразила Тереза, — отлично присоединится. Ну, индюк (она ласково ткнула его в бок), присоединяйся.
Ламуль встал и глубоко вздохнул.
— А мои три миллиона франков? — пробормотал он…
— Один миллион вы все равно проиграли, но я вам его дарю обратно.
— Благодарю вас…
Эбьен подошел к двери и постучал.
— Ну? — спросил часовой.
— Передайте товарищу в очках, — сказал Эбьен, — что заключенные хотели бы разучить Интернационал, но не знают слов. Не найдет ли товарищ возможным прислать текст и, по возможности, ноты.
— Хорошо, — сказал часовой и удалился, стуча винтовкой.
Вслед за французской революцией произошли революции и во всех других странах, ибо рабочие были уже достаточно сознательны, чтобы не строить себе иллюзий и не попадаться на удочки мистеров Фордов.
Они знали, что только коммунизм приведет рабочих к прочному и полному благополучию, и переход власти в их руки произошел просто и деловито. В особенности прост был переворот в Америке: все заводы и все банки и вообще все предприятия в конце концов сосредоточились там в руках одного из потомков Моргана. Рабочие организации в один прекрасный (для них, а не для него) день арестовали Моргана и предложили ему поселиться на любом из необитаемых островов Тихого океана, на что тот и согласился, сознавшись, что ему давно уже скучно в мире, так как не с кем было даже перекинуться в картишки. Во Франции жизнь наладилась очень быстро, и приятно было видеть крепких и здоровых детей, которым уже не предстояло, наподобие их отцов, нести на себе ярмо нищеты и безрадостного труда. Восьмичасовой рабочий день дал возможность развиться многосторонним талантам, которые раньше погибли бы, засыпанные железными опилками.
Гениальные писатели, художники и музыканты насчитывались тысячами. В сущности говоря, творцом стал всякий и всякий познал радости творчества, прежде доступные лишь так называемым избранным натурам, то есть, вернее, материально обеспеченным.
Полковник Ящиков после того, как война была отменена навсегда, оказался не у дел и занялся преподаванием физкультуры.
Адвокат Эбьен после того, как преступники сами собою вывелись, занялся пчеловодством.
Роберт Валуа поступил экспонатом в музей сословных предрассудков.
Морис Фуко и принцесса Какао продолжали свою артистическую карьеру. Сам он, впрочем, давно уже не ел ни червей, ни улиток и жил всецело на ее иждивении.
Галавотти давно исчез куда-то.
Профессор умер от естественных причин.
Но лучше всего жилось Пьеру Ламулю. Прекрасная Тереза проявила вдруг необычайно сильные материнские инстинкты, и почти в каждом детском доме можно было видеть краснощеких малюток, забавно марширующих под звуки барабанчика и, вероятно, никогда не предполагавших, что их добродушный толстый отец когда-то имел три миллиона годового дохода, два дома в Париже, дачу под Парижем и еще дачу в Ницце.
Сам Ламуль проявил способности скульптора. Он ловко вырезал из дерева общественных деятелей, которых Тереза одевала в живописные одежды, и с кульком этих общественных деятелей на спине он исколесил всю Францию и был дружески встречаем во всех клубах, школах и других просветительных учреждениях.
Однажды, распродав все свои фигурки и получив определенное количество карточек на продукты и на мануфактуру, Ламуль за кофе сказал Терезе:
