Я искал подлинную Норвегию в Бергене не только на многолюдных и красочных улицах этого города, но и в старинных кварталах гавани, в уличках, узких настолько, что двум рядом идущим тесно на них.
Город окружают зеленые горы. На вершине в одной из них в фешенебельном ресторане играла музыка.
Внизу в городе горели огни Всенорвежской выставки. В центре ее высилась исполинская бутылка, ростом примерно с пятиэтажный дом. Вокруг башни-бутылки вращался пояс, электрические буквы на котором, постоянно меняясь, создавали род световой газеты.
Все дни пребывания в Бергене башня-газета с часа открытия выставки утром до момента ее закрытия ночью печатала сообщения о красинской экспедиции. Едва хоть один из участников экспедиции показывался в общественном месте, сейчас же возникали разговоры о «Красине», об экспедиции и о Руале Амундсене.
Жив ли Амундсен?
Берген несколько дней назад видел Амундсена. Все знали об отношении Амундсена к Нобиле. Амундсен, летевший вместе с Нобиле на дирижабле «Норге» в 1926 году, два года спустя, в момент, когда весь мир искал второй дирижабль Нобиле «Италию», выступил с воспоминаниями о совместном полете на «Норге». Он писал:
«Нобиле требовал от норвежских и американских участников экспедиции так же, как от итальянцев, клятвы верности себе как главному руководителю. Норвежцы это требование отклонили, так как Нобиле был не руководителем экспедиции, а только капитаном воздушного корабля. Когда Нобиле однажды взял на себя управление дирижаблем, он едва не навлек гибель на воздушное судно. Этого не случилось лишь благодаря Рисер-Ларсену.
Нобиле требовал, чтобы участники экспедиции взяли с собой только самое необходимое. Поэтому Амундсен и Эльсворт сбросили на Северном полюсе только маленький норвежский и американский флажки. Нобиле сам сбросил множество маленьких и больших итальянских флагов.
По приказу Нобиле все участники экспедиции взяли с собой только по одному платью. Приказ был выполнен всеми, кроме самого Нобиле и других итальянцев…»
Так вспоминал Амундсен. В этих воспоминаниях нескрываемо бурлило раздражение.
На берегу Осло-фиорда — дом Руала Амундсена. В июне Амундсен однажды вечером пил чай на террасе в кругу друзей, среди которых был знаменитый полярник Свердруп. Тогда же прибыл представитель норвежского министерства обороны с просьбой оказать помощь исчезнувшему Умберто Нобиле и всему экипажу дирижабля «Италия».
Несколько позже Свердруп рассказывал:
«У каждого из присутствующих навсегда останется в памяти тишина, воцарившаяся после обращенного к Амундсену вопроса, готов ли он помочь Нобиле. Немедленно последовал громкий, отчетливый и быстрый ответ: «Я готов».
Шестнадцатого июня город Берген встречал Амундсена. В Норвегии его называли «Старый Руал». «Старый Руал» прибывал в Берген, чтобы сесть на французский гидроплан «Латам» вместе с Гильбо и Дитрихсеном. Он летел в Арктику, во льды, оказывать помощь тому, в ком он разочаровался.
Народ встречал Амундсена перед вокзалом, носил его на руках и пел песни, прославляющие героя Норвегии.
Семнадцатого июня, к семи часам вечера, берега Пудде-фиорда были густо покрыты толпой народа.
— Да здравствует наш Амундсен!
В половине восьмого вечера гидроплан «Латам», в котором сидели Амундсен, Гильбо и Дитрихсен, взрыв зеленую воду фиорда, поднялся, рванулся на север… и Норвегия замерла.
Ее Амундсен исчез.
Через четыре дня после того, как на берегу Пудде-фиорда народ Норвегии кричал: «Да здравствует наш Амундсен!» — «Красин» входил в Пудде-фиорд.
Мы слышали крики с яхт, шлюпок и лодок. Люди размахивали руками и, глядя на ледокол, кричали:
— Спасите Амундсена!
На улицах Бергена за красинскими матросами бегали норвежские школьники, снимали шапки и хором твердили:
— Спасите Амундсена!
Два дня «Красин» грузился углем в Пудде-фиорде. Мы покидали Берген в белую, молочную ночь. На склонах гор расцветали костры. Отъезд совпадал с праздником Ивана Купалы. Яхтами и катерами был покрыт Пудде-фиорд. Сотни лодок окружали нашего «Красина».
В лодках сидели люди и горестно кричали вслед уходившему кораблю:
— Спасите нашего Руала! Спасите нашего Амундсена!
Фиорд одевался туманом, когда большой катер, переполненный пассажирами, прошел у самого борта ледокола. Красное знамя было развернуто на его корме. Люди на катере пели «Интернационал».
Утром зеленые волны Атлантического океана мерно покачивали наш корабль.
Сигара в зубах. Над сигарой — на верхней губе — крошечные черные усики. Лицо у человека смуглое, бритое, волосы напомажены и зачесаны аккуратно, на висках седина, а под пиджаком три жилета. Человек в чулках и коротеньких брючках потирал руки и, вынув наконец изо рта сигару, принялся развивать свою точку зрения. Говоря, он сжимал двумя пальцами толстую, наполовину выкуренную сигару, подносил ее к выпуклым стеклам своих больших круглых очков, внимательно рассматривал серый пепел и излагал свою мысль на немецком языке, хотя его родным был итальянский. Мысль собеседника заключалась в том, что он вовсе не против социализма.
