Правда, придиры и буквоеды и здесь бы нашли, к чему придраться. Ведь контрольные куры подохли и сравнить «содовых» не с кем, и тем более говорить об их большей величине нельзя. «Опыт» остался бездоказательным.
Но того, что однажды уже совершилось, никак нельзя сделать несовершившимся.
восклицал с иронией Генрих Гейне.
В конце прошлого века на этот вопрос отвечал Т. Бунге в популярной тогда работе «Идеализм и механизм»:
«В активности, вот где кроется загадка жизни».
Принцип «жизненной силы», провозглашенный виталистами и так ненавистный Лепешинской в начале ее карьеры, был, как казалось, навсегда отвергнут, и один из популяризаторов науки начала века В. А. Фаусек с пафосом подводил итог победы физиологов над виталистами:
«Это была борьба идеи, борьба за истину… где побудительной причиной войны является стремление к знанию, оружием — исследование, аргументация, логика, а наградой, к которой стремятся бойцы — овладение истиной».
И вот, спустя полстолетия, Лепешинская, начавшая свою бурную жизнь в среде ученых с огульного обвинения А. Г. Гурвича в витализме, сама скатилась в самое что ни на есть болото витализма, найдя основу энтелехии в элементарной однопроцентной двууглекислой соде. Живите спокойно, граждане Страны Советов: старая большевичка Лепешинская не зря трудилась, ободренная вниманием вождей революции… Всем вам уготована вечная жизнь!
Я поймал себя сейчас на мысли, что, начиная писать эту книгу, старался повествовать о серьезных вещах — серьезно. Ведь любому читателю, не знакомому с продукцией монстров, о которых я говорю, может казаться (и вполне законно), что если в могучей стране — СССР в течение нескольких десятилетий главенствовали в биологии лысенки и лепешинекие, то должны же были быть веские причины у руководителей страны, чтобы поддерживать их и одновременно давить, вплоть до физического уничтожения, настоящих ученых. Ведь не одно же согласие с правящей идеологией возносило неучей на вершину пирамиды, именуемой Наука Страны Советов? Этот серьезный вопрос любят задавать западные исследователи советской истории, не понимающие иррациональности поведения руководителей великой страны и их непрактичного следования идеологическим догмам.
Но вдруг, неожиданно для самого себя, я почувствовал, что, рассказывая о бошьянах, мелконянах, кучеровых, невядомских и, конечно, о Лепешинской, я перехожу к какому-то разудалому тону, допускаю невероятно несерьезную веселость.
Сначала я от этого оторопел. Но через мгновение понял, почему со мной произошел этот казус. А как иначе можно воспринимать весь тот бред, который они несли? Как можно серьезно обсуждать, например, словоизлияния Лепешинской, неизменно окружавшей свою безграмотно-ожесточенную, невыносимую для нормального ума долботню цитатами из классиков марксизма и акафистами в честь гак ею обожаемого Сталина? Какие другие мысли, какой иной тон мог возникнуть после чтения таких «узоров мысли», как приводящиеся отрывки из ее трудов (в полемике Лепешинская любила обзывать аргументы своих противников именно так — «узоры мысли этих реакционеров»)?
Поняв это, я уже без сожаления об утраченной серьезности продолжаю рассказ о «содовой эпопее».
Итак, пришел черед и для решающей стадии экспериментов: использованию «достижений науки» непосредственно для человека.
