Тот кто становится осознает жизнь, в то время как тот кто просто существует — никогда, так как он в середине жизни. Ему нужны высоты и одиночество чтобы осознать жизнь. Но в жизни он становится осознающим смерть. И это хорошо что вы осознаете коллективную смерть, так как потом вы знаете почему ваши высоты и одиночество хороши. Ваши высоты как луна которая одиноко ярко странствует и через ночь смотрит вечно и чисто. Иногда она покрывает себя и вы полностью в темноте земли, но через время она снова заполняет себя светом
Смерть земли чужда этому. Неподвижна и чиста, она смотрит на жизнь земли издалека, без обволакивающего тумана и текущих океанов. Ее неизменная форма была вечно тверда. Это одинокий чистый свет ночи, одинокое существо и ближний фрагмент вечности.
Оттуда вы выглядываете, холодный, неподвижный и сияющий. С серебряным светом другого мира и зеленым полумраком, вы льетесь в далекий ужас. Вы видите это, но ваш взгляд чист и прохладен. Ваши руки красные от крови, но лунный свет вашего взгляда неподижен. Это живая кровь твоего брата, да, это твоя собственная кровь, но твой взгляд остается светящимся и охватывает весь ужас и всю землю вокруг. Ваш взгляд остается на серебряных морях, на снежных пиках, на голубых долинах, и вы не слышите стоны и вой человеческого животного.
Луна мертва. Ваша душа ушла на луну, хранителю душ.40 Таким образом душа двинулась навстречу смерти.41 Я пошел во внутреннюю смерть и увидел что внешнее умирание лучше чем внутренняя смерть. И я решил умереть снаружи и жить внутри. Из-за этого я развернулся42 и искал место для внутренней жизни.
(43)
На следующую ночь(44) я оказался на новом пути; потоки горячего воздуха обвевали меня, и я увидел пустыню — барханы желтого песка cо всех сторон, беспощадно палящее солнце, небо цвета потускневшей стали, воздух, мерцающий над землей. Справа от меня раскинулась глубоко изрезанная долина с иссохшим руслом, бедной растительностью и мелкой ежевикой. На песке я увидел следы от босых ног, ведущие от каменистой долины до плато. Я иду по ним вдоль высокой дюны. Там, где она осыпается, следы сдвигаются в сторону. Они кажутся свежими, а рядом с ними — старые, полустертые. Я внимательно иду за ними: они снова следуют склону дюны, потом вливаются в другие следы — но это те же, поднимающиеся с долины, по которым я уже шел.
Изумленный, я иду вниз по следу. Вскоре я прихожу к раскаленным выветренным скалам. На камнях след исчезает, но я вижу, где слой породы проседает и слезаю. Воздух накаляется, и каменистая почва обжигает мои ступни. Я добираюсь до дна; опять следы. Они проходят неподалеку по извилинам долины. И здесь я оказываюсь у небольшой хижины с тростниковой крышей, построенной из глиняных кирпичей. Расшатанная деревянная планка образует дверь, на которой нарисован красный крест. Я осторожно открываю ее. Там, опершись о стену, сидит аскетического вида человек в льняной накидке. На его коленях — книга из желтого пергамента с красивой черной рукописью — несомненно, Греческое евангелие. Я у отшельника Ливийской пустыни. (45)
Я: «Я помешал вам, отец?»
Аммоний: «Ты мне не мешаешь. Но не называй меня отцом. Я такой же человек, как и ты. Чего ты хочешь?»
Я: «Ничего, я случайно пришел сюда, в пустыню, и обнаружил на песке следы, которые и привели мне к тебе.»
А: «Ты обнаружил следы от моих ежедневных прогулок на рассвете и на закате»
Я: «Извини, если я прерываю твою молитву, быть с тобой для меня редкая возможность. Я раньше никогда не встречал отшельника».
А: «Здесь ты можешь увидеть много других отшельников, если спустишься дальше в долину. У некоторых хижина, как у меня, другие живут в пещерах, что древние выдолбили в скалах. Я живу наверху долины, потому что это самое уединенное и спокойное место, и здесь я ближе всего к тишине пустыни»
Я: «Ты здесь уже давно?»
А: «Пожалуй, лет десять, но на самом деле, я не помню точно. Может, немного больше. Время так быстро идет.»
Я: «Время идет быстро? Как такое возможно? Твоя жизнь, должно быть, очень монотонна»
А: «Ну конечно, время для меня проходит быстро. Даже слишком. Ты, похоже, язычник?»
Я: «Я? Нет — не совсем. Меня воспитывали как христианина»
А: «Тогда как ты можешь спрашивать, тянется ли для меня время? Ты должен знать, что занимает скорбящего человека. Только бездельники вырастают в скуке»
Я: «Но, прости мое любопытство, чем ты тогда занимаешься?»
А: «Ты что, ребенок? Во-первых, ты же видишь, я читаю, а потом у меня время для работы»
Я: «Но я не вижу здесь ничего, чем бы ты мог занять себя. Ты, должно быть, прочитал эту книгу от корочки до корочки. И если это проповеди, как я предполагаю, тогда я уверен, что ты уже знаешь их наизусть»