«Улыбаешься — значит, не сломался!», — раз за разом повторял себе Ингвар Нинсон, по прозвищу Великан. Он помнил себя добродушным сказочником, обжорой и любимцем Лалангамены. И никем другим. Все меняется, когда Ингвара принимают за легендарного колдуна и бросают в темницу. Истерзанный, полуживой, Великан решается на побег, чтобы выяснить, кем же он был на самом деле. Вскоре становится ясно, что никакого «на самом деле» нет. Каждый день приходится выбирать, кто ты. Снова и снова. Это становится началом. Пути к себе, где ориентиром служат лишь собственные представления о порядочности. Истории лжецов, где можно верить только собственным рунам и сбитым кулакам. Игры в Башню Фирболга, где нельзя победить, но можно хотя бы не сломаться. Уголёк, идём!
Темница — Сюжетный Крючок
Ингвар Нинсон висел на дыбе.
Потом его тащили по коридорам с низким потолком, будто вырубленным в горе.
Потом к нему пришёл Уголёк, в образе чёрно-бурого илька с янтарными глазами.
Потом он попытался что-то сказать, но сразу закашлялся, и его ударили.
И вот теперь он смутно восстанавливал эти «потом», шевеля скованными руками.
В голове словно лежало тяжёлое ядро, давящее на затылок и глаза, не дававшее дышать. Опять привиделся Уголёк, колдовской зверь, сотканный из клочков тьмы.
Ингвар повернулся, чтобы рассмотреть пыточные инструменты, цепи и крюки.
Волосы прилипли к мокрому лбу. По голой спине струились холодные ручейки.
В подвальном воздухе всё отчётливее проступал запах раскалённого металла.
Железное тавро, брошенное на угли, наливалось сочным красным светом.
Мастеров заплечных дел было двое.
Крупный мужчина скрестил руки на заскорузлом фартуке и оперся на дверь. Про себя Нинсон назвал его «Мясник». Круглые плечи поблескивали от пота.
Ингвар сидел на пыточном кресле, похожем на трон. Руки в скобах на широких подлокотниках. Ладони на виду у второго дознавателя.
Его Нинсон назвал «Костистым». Ссутулившись, тот сидел напротив и читал вслух:
— Первые строки книги должны цеплять, завораживать, привлекать.
Иными словами, стимулировать прочесть ещё пару абзацев.
Иначе читатель возьмёт другую книгу.
Обложка сослужила службу. Художник сыграл свою роль. Первую страницу прочли.
Теперь всё зависит от слов.
Если первая же страница не ухватит читателя, не очарует его, не порскнет россыпью образов, то всё. Вы его упустили. Он сорвался!
Читатель блеснёт тугой покатой спиной и уйдёт на глубину.
Читатель — это хищник, он не может без движения и будет рыскать в поисках.
До тех пор пока ему не попадётся достаточно острый крючок:
Интересная зацепка.
Цепляющий образ.
Лакомый кусочек.
Достаточно вкусный, чтобы его захотелось распробовать. А не просто надкусить...
— Вроде складно. Это что-то из Лорема Ипсума?
— Да нет. Это Великан написал. Представляешь?
— Ну, уж и Великан! — ревниво возмутился Мясник. — Ладно. На голову выше обычного мужика. Ну, на две. Но не прямо уж Великан.
Костистый дознаватель ухмыльнулся, подначивая напарника:
— На голову выше обычного мужика — это у нас ты. Поэтому ты у нас, кто?
— Кто? — испугано переспросил Мясник.
— Ты у нас Громила, или там Здоровяк, или может быть Бугай. А на голову выше высокого мужика — это не то же самое. Тут путать не надо.
— Я не путаю. Просто говорю, что какой он на янь Великан.
— Ну, мы о нём ничего особо не знаем. Вот его и записали — Великан.
— Прямо так и записали? С большой буквы?
— Прямо так и записали, — терпеливо объяснял Костистый. — На, сам посмотри.
Мясник ненадолго сунулся в бумажку.
— А что такое «порскнет»? Слово какое-то непонятное? Это типа как нечто среднее, между брызнет и вспорхнёт?
— Клять, откуда я знаю?! Может он сам это словцо придумал. Вроде командирской заруки. Да янь с ним. Меня волнует, что этот колдун-сказочник всё никак не прочухается.
— Может, ты рано его прессовать начал? Всё же стодневка только закончилась. Не каждый такое перенесёт.
— Так это из «неперенёсших» и есть. Доходяга. Потерялся во снах. Нам и отдали.
— А-а... Жалко. А на вид боевой мужик. Мог бы и сдюжить.
— Янь его знает. Зрачки, видишь, какие. Вагонетка проедет.
— Может, добавить?
— У него башка скоро лопнет, а ты собираешься добавить. Гляди, как его накачали. Ещё неделю глитчей ловить будет. Призраков каких-нибудь видеть, инь с крылышками.
— А почём ты знаешь? Может, он и раньше таким был?
— Да мне по янь, каким он раньше был. Как я его, потом сдам, если от давления лопнет что-нибудь? У меня же эти ребята все по описи. Ценность, клять!
— Глянь! Проснулся, что ли?
— Не должен ещё.
— Это точно он? Рыхловат как-то.
— То он тебе боевитый, то рыхловатый. Ты, клять, определился бы уж!
— Ты мне пупок не заговаривай. Точно или не точно?
— Ишь, аптекарь нашёлся. Да не переживай ты. Точно. Кости чёрные, как у дракона.
— Думаешь?
— Ты посмотри, как камень светится. Будто у Великана чистый оргон в жилах.
Костистый открыл обложку гримуара. Вместо страниц — гладкое чёрное зеркало. В зазеркалье теплился потусторонний свет. Маленькие символы проступали с той стороны стекла, выплывая из темноты.
Редкий случай работающего гримуара в руках пустышки. Дознаватель был пустышкой. У колдуна на тыльной стороне правой ладони был бы вытатуирован стигм.
Ингвар не мог рассмотреть, что именно показывало чёрное зеркало. Виден был только призрачный голубоватый отсвет, как от зимней луны или колдовского люмфайра.
Нинсон зашевелился, и дознаватель убрал гримуар.
Принялся делать вид, что изучает густо исписанный пергамент.
— Очнулся? Ну, гэлхэф тебе! Я повторяю вопрос, — выцедил он. — Твоё имя?
Эдакий злой гений в тёмно-серой рясе. Измождённое лицо. Запавшие глаза в отсвете красных углей. В тонких пальцах обернутый лентой грифель, заточенный до игольчатой остроты.
— Я повторяю вопрос, — скрипел дознаватель. — Твоё имя?
