Для любого приличного и законопослушного человека ответ мог быть только один: куклу надо отвезти тиуну. Получить заслуженную грамоту и награду. Проблема в том, что нельзя просто так передать куклу и уйти, не сказав ни слова. Придётся объяснить, где и когда ты её встретил. У тебя будут выспрашивать обстоятельства. Попросят показать квенту.
Можно было просто подбросить девчонку, как подбрасывают младенцев и котят. Высадить километрах в пяти от города, указать направление, и пускай себе топает. Наткнётся на кого-нибудь из местных. Волки сыты, овцы целы.
В этих мыслях Нинсон и добрёл до ковра, на котором всё так же неподвижно сидела девочка. Со спины вполне обычная девочка. Худенькая только. Но подойдя ближе, Великан заметил, как на бледной коже поблёскивают шрамы. Сеть тонких росчерков покрывала тело так плотно, что чёрточки перекрывали одна другую, образуя невесомую паутину из старых и новых порезов.
Ингвар никогда не разговаривал с куклами. Но, как и все, много про них слышал. По виду обычная девочка. Если не приглядываться. Стоит её одеть и спрятать все шрамы, будет ещё больше похожа на обычную девочку. Это потому, что кожу на лице и на руках не режут и не прижигают. С такой куклой в летнем платье можно идти по городу. Будет казаться просто диковатой девочкой.
Ингвар бросил вещи и остановился на расстоянии вытянутой руки от нее. Сел на корточки. Она не могла его не слышать. Но не оборачивалась. Тогда он попросил:
—Встань, пожалуйста.
От слабости она поднялась рывком, поймав себя на ногах.
Так встают новорождённые жеребята. Ингвар поддержал её. Она не дёрнулась, не отстранилась, не обернулась. Не приказывали.
Нет, тот, кто обучал эту девочку, явно не слишком осторожничал.
Обучал. Какое неподходящее слово.
Создавал? Мастерил? Делал? Ломал? Кромсал?
Ингвар начал исследовать тело куклы снизу вверх. От самых стоп и до макушки. Проверил кожу, иссеченную ровными следами скальпеля и изрытую оспинами ожогов от слабой кислоты. На ногах виднелись отметины от колодок и зажимов.
Ингвар не смотрел ей в лицо, чтобы не заглянуть в нездешние глаза замученного человека. Далеко шагнувшего за ту черту, по которой проходит «улыбайся, чтобы не сломали» и вся эта оптимистичная ерунда.
—Я постараюсь тебя зря не мучить. Но надо потерпеть.
Она не издала ни звука. И это было лучшим ответом.
Ингвар прощупал ноги, зная, что девочке больно. Но не выяснить чего-то сейчас и не узнать о сломанной ноге, заставив её идти вперёд, будет ещё хуже. А идти им придётся много. На щиколотках следы кандалов, которые либо примерзали когда-то, либо, наоборот, были раскалены. Но, насколько мог судить Нинсон, кости были в порядке.
Медицину он не знал, но сломанные кости видеть приходилось. Много раз помогал лекарям. Нужно было носить лохани с кипятком или держать брыкающихся больных. И везде пригождался Великан, не падавший в обморок при виде крови.
Голени, там, где кость подходила ближе всего к коже, в месте, куда девочек учат пинать насильников, превратились в сплошную рану, сочащуюся сукровицей. Колени сине-коричневые от непреходящих, наложившихся друг на друга синяков.
Бёдра снаружи неаккуратно изрезаны большим лезвием.
Остальные шрамы строго параллельны друг другу. Их нанесли твёрдой и трезвой рукой. Эти же были свежими и, кажется, оставленными пьяным ножом потехи ради.
Ингвар посмотрел на разлагающееся тело Бентэйна.
Сплюнул.
—Повернись, пожалуйста.
Нинсон осмотрел ноги девочки, покрытые рубцами. На гладких ягодицах не было ни шрамов, ни ожогов. Только синяки с жёлтыми краями и серые подкожные сгустки. Ингвар осторожно, кончиками пальцев, прикоснулся к фиолетовым разводам, чтобы понять, что это. Убедился в том, что уплотнения под кожей — это не просто синяки, а набухшие гематомы.
Ингвар не мог сказать, достаточно ли они велики, чтобы пускать кровь. Как же она на лошади скакала? И каково ей ещё придётся? Эти парни издевались для удовольствия. Заставляли её скакать, чтобы помучить, а он будет заставлять, чтобы помочь.
Есть ли для неё разница? Или уже нет?
Девочка даже не вздрогнула, когда он провёл по синяку. Великан надавил сильнее. Нет никакой реакции. Он понял, что это давно не тот уровень боли, которым её можно пронять.
Сколько она была в обучении? В лапах гигеров. Как это назвать-то, даже непонятно. Год? Два года? Три года? Колдуньями девочки становятся после менархе.
По косвенным признакам их различают раньше. Без разделения на сильных и слабых. Просто некоторые колдуны могут чувствовать ток оргона уже в шестилетнем ребёнке. Тогда-то их и воруют. Потом перепродают. И в итоге дети оказываются у кукловодов. Большая часть гибнет в процессе обучения. А выжившие, переплавив страдания в оргон, становятся такими вот куклами. Людской оболочкой с чистым прокипячённым оргоном внутри.
Но без всего лишнего, человеческого.
