Запястья не тронуты. Ингвар боялся выдранных с мясом ногтей, искорёженных, неправильно сросшихся пальцев, перебитых колодками суставов.
Ничего такого. Лоа миловали.
Нинсон вспомнил, что кукловоды не трогают ладони и лицо.
Шрам от ошейника различим, но при быстром взгляде незаметен. Если задержать внимание, становилось понятно, что это не случайная тень, а надолго оставшийся след от металла, вмёрзшего в кожу.
Надо будет прикрыть чокером.
—Прости. Я. Промахнулся.
Лицо её не было тронуто…
— Клять!
Зашитый рот.
— Подожди…
Ингвар достал сакс. Но насквозь проржавевшее лезвие не годилось для этой работы. У налуча оказались свои ножны. Небольшой подсайдачный нож Бентэйна с маленьким и гордым клеймом мастера Кутха оказался бритвенно-острым. Грубая нить распалась от одного прикосновения.
Нинсон с осторожностью достал все нитки. Девочка переносила процедуру совершенно спокойно. Ингвар морщился больше, чем она.
—Ты… Ты красивая девочка.
Он хотел её приободрить. Кроме того, это была правда. Чётко очерченные скулы и рот с твёрдыми, будто подведёнными губами, как у Четвёртой Лоа, Навван. Запавшие глаза в чёрных тенях меняли лицо. Ей не давали достаточно спать. Или еды. Или воды.
Ингвар мог биться об заклад, что ей ничего не давали достаточно.
Нинсон погладил её по бритой голове. Как только он коснулся кожи, спина девочки одеревенела, шея затвердела, а скулы сжались.
Она ждала боли. Непохоже, чтобы в её мире было что-то ещё.
Похоже, что любое взаимодействие с её телом всегда приводило только к одному.
—Прости. Я. Промахнулся.
+ Часть VI +
Красный Яггер
Нужно знать разницу между тем, что тебя обманом заставили посчитать судьбой,
и тем, что на самом деле твоя судьба.
Джесс Буллингтон
Глава 60
Первая Дверь — Красный Туйон
Ингвар пришёл в себя после бессмысленного и беспощадного боя в комнате с рудракшевым занавесом.
От маленького, выложенного камнями очага пахло можжевеловым дымом. Нинсон лежал на тёплом земляном полу, под тяжёлой шкурой дикого тура. Великан вытащил руки и откинул покров. Его успели вымыть и перевязать, проложить раны листьями подорожника величиной с ладонь.
Он смотрел на своё тело, но не ощущал его. Подорожник хорошо снимал боль. Чудное растение росло исключительно вдоль дорог, и только если по ним ходили люди. Чем чище и веселее были те люди, тем больше вырастал подорожник, и тем эффективнее его сок унимал боль.
Существовали целые кланы, живущие на подорожниковых полях, исчерченных дорогами. Эти кланы знай только ходили туда-сюда, с песнями и плясками. Они напивались и смеялись, утаскивали красоток, чтобы любить их в тех же придорожных зарослях, сочинять песни и забывать их к утру. Кланы платили большую дань и жёстко охраняли свои угодья.
Несколько раз в год они оставляли все дела, оставляли пляски и бражничество и собирали огромные как лопухи подорожники, сок которых за считаные минуты унимал любую боль. Из-за большого спроса средство было не из дешёвых.
Ингвар увидел целую пачку свежих листьев и бинтов, пропитанных сине-зелёным подорожниковым соком. Он находился в странном шатре из жердей и шкур, какие возводили себе на стоянках равнинные кочевники.
Нинсон не помнил, как они назывались, но помнил, что уже видел их. В детстве. На ярмарке. Но тогда он больше обращал внимание на странные сказки одичавших жителей прерий. Сказки, с одной стороны, полные глубокого понимания сути вещей, а с другой — наивные и жестокие. Уже тогда, когда Ингвару было только семь лет, они казались ему сказками для великовозрастных и недобрых детей.
За открытым пологом шатра чернела тьма. Не ночь со звёздами и отблесками облаков. А непроглядная чернильная тьма. Даже Уголёк боялся выходить. В облике кота уставился на замурованный мраком выход.
Из темноты появился подросток с охапкой хвороста. Не было ни шороха, ни звука, он не подходил к шатру. Он просто возник на пороге, пройдя сквозь тьму и войдя разом не только в шатёр, но и в реальность, в свет, в мир людей, в Лалангамену.
На кожаной набедренной повязке красным бисером вышито копьё в круге — веве Первого Лоа. Прямые чёрные волосы закрывали грудь, и было даже непонятно, мальчик это или девочка. Весь он, включая лицо и пальцы рук, был испещрён рунами ржавого цвета, отчего разобрать его черты было ещё сложнее. На медной коже знаки смотрелись родимыми пятнами.
Но, в отличие от тех людей, что недавно нападали на Нинсона, мальчик был не разукрашен краской, а покрыт старой поблекшей татуировкой.
Люди… Нинсон застонал.
—Я убил столько… Женщин. Детей. Я не понимал, что мне делать.
—Дерись! Убей! Победи! — монотонно пробубнил подросток.
