И ни один из них не обращает внимания на человека в кожаной куртке, джинсах и шлеме. А этот человек стоит на противоположной стороне улицы и их фотографирует.
Ее будит голос Сандры.
Она зовет ее.
– Я здесь, – говорит Карла. – Все в порядке?
– Я очень хочу спать.
– Он что-то сделал с тобой?
На этот раз Сандра не плачет. А сразу отвечает.
– Я не хочу об этом говорить.
– Я все слышала.
– Ты ничего не слышала.
Карла молчит. Она и сама несколько месяцев или, может, часов назад пережила приступ отрицания.
– Ты ничего не слышала, потому что ничего не было. А если ты что-то слышала, то почему не вмешалась? Почему не закричала?
– Ты права, – соглашается Карла. – Ничего не было.
Сандра надолго погружается в молчание. Карла хочет спросить что-нибудь про отверстие, то самое, через которое Сандра следит за Эсекиэлем и через которое ей, возможно, каким-то образом удастся подать сигнал о помощи или узнать какую-нибудь важную информацию. Но сейчас она не решается начать этот разговор.
– Там раньше был мальчик, – говорит Сандра после долгой паузы.
Карла слегка приподнимается.
– Какой мальчик?
– Мальчик. Там, где ты сейчас.
Карла чувствует внезапную пустоту в желудке и груди, словно ее тело разделилось надвое. Ноги и голова сохраняют свою физическую консистенцию, хоть и заметно тяжелеют. А вот промежуток между нижней – совершенно ненужной – частью ее туловища и неспособной мыслить головой словно проваливается куда-то в иное пространство, в пространство кошмара. И именно этой половиной тела Карла осознает то, что говорит ей Сандра.
Так или иначе, она не может не спросить:
– Что с ним стало?
– Он постоянно кричал. Ему было страшно. А потом он перестал кричать.
Эта камера, это крошечное замкнутое пространство стало для Карлы чем-то если не привычным, то хотя бы понятным. Она здесь. Ее похитили. Она не может сбежать, не может ни с кем поговорить. Она может только ждать, ждать и еще раз ждать. И поэтому стены камеры стали новыми границами ее вселенной. Ее тело научилось за проведенные здесь часы (или, возможно, месяцы) уживаться в этом новом крохотном мирке. Ее глаза привыкли ничего не видеть, и воображение больше не рисует в темноте жуткие картины. Пальцы научились различать малейшие шероховатости пола, по которым она всегда может определить, где находится. Уши теперь улавливают каждое трение кожи, одежды, словно каждый звук, исходящий от ее тела, многократно усиливается. Камера стала ее крепостью, последним оплотом ее жизни и достоинства. Если и есть хоть какая-то надежда, то она обитает здесь, в пределах этой камеры. Пока Эсекиэль не приближается к ней, пока он не переходит этих границ, она готова и подождать. Лишь бы ее потом спасли и освободили.
Слова Сандры разрушили эту иллюзию с той же равнодушной беспощадностью, с которой слон осушает лужу, просто в нее наступив.
– Что стало с тем мальчиком, Сандра? Кто он? Его спасли?
– Замолчи. Он возвращается. И он не хочет, чтобы мы говорили.
Молчание. За дверью как будто кто-то проходит. Но Карла в этом не уверена, поскольку единственное, что она сейчас слышит, – это бешеный галоп своего сердца.
– Ну скажи мне, – в отчаянии говорит она. – Я должна знать.
В ответ Сандра еле слышно повторяет:
– Он постоянно кричал.
И тишина.
У нее свои символы. Огромный кабинет на последнем этаже здания с видом, от которого дух захватывает. Несколько приемных, в каждой свои секретарши, чтобы ты сразу осознал, что здесь необходимо преодолевать барьеры. На полу ковролин. Электронный ключ для доступа в лифт. У двери телохранитель.
Но все эти внешние атрибуты только начало. Закуска. И ты уже ждешь, что главное блюдо явно должно быть на высоте.
А Лаура Труэба не то что на высоте. Она словно парит над всем и всеми, взирая вниз с небесной вершины.
Она высокая, гораздо выше, чем кажется по фотографиям. Сухощавая, со смуглой кожей, черными волосами и стальным взглядом. На ней красный юбочный костюм, прямо как на фотографиях из газет.
