– Вы непочтительно с ней обходитесь. Уехали, оставили ее одну, как же так. Хотя ладно, по ее словам, вы тут занимаетесь каким-то важным делом.
– Я здесь в отпуске.
– Ну разумеется, всем время от времени требуется отдых. А что, интересно, вы делали вчера на М-50, рядом с разбитой машиной?
Инспектор Гутьеррес и бровью не ведет.
– Думаю, вы меня с кем-то перепутали.
– Нет, не перепутал. Я видел вас по телевизору, это были вы, в сером шерстяном костюмчике. Он, правда, был немного помят. Не то что этот. Так-то вы всегда одеты с иголочки.
Инспектор Гутьеррес не отвечает. Но по-прежнему сжимает кулаки.
Бруно очень бы хотелось, чтобы инспектор распустил руки, ведь это уже само по себе было бы новостью. Ну, то есть хотелось бы чисто теоретически, поскольку если тебе на лицо опустится такая ладонь величиной с паэльеру[33], ты отлетишь на другой конец зала. Да и мускулы у него неслабые. Ведь инспектор с легкостью поднимает огромные камни. А в Бильбао есть такая присказка. От меньшего к большему: мускулы Шварценеггера, мускулы игрока в пелоту[34], мускулы
Так что все-таки пусть уж лучше он руки не распускает.
– Видите ли, в чем дело, инспектор. Я немного удивился, когда услышал от вашей матери, что вы тут на каком-то важном задании, при том что в комиссариате на Гордонис мне заявили, что вы отстранены от должности с лишением жалованья. Так что, получается, согласно основному… подождите секунду, вот, смотрите, – говорит он, заглядывая в свои заметки, – согласно основному уставу государственного служащего, вы «лишаетесь возможности выполнять свои функции, а также всех прав, присущих вашему статусу».
– Что ж, хорошо, что я сейчас в отпуске.
– Да, действительно хорошо, потому что продолжать деятельность инспектора полиции, будучи отстраненным от должности, – это серьезное правонарушение.
Инспектор Гутьеррес молодец. Большой молодец. Он держится, как скала. Ну или почти. Все-таки цвет лица у него слегка меняется. На пару тонов. От обычного здорового румянца до цвета розовой жвачки. И Бруно Лехаррета понимает, что он врет. А еще Бруно понимает, что явно не зря приехал в Мадрид.
– Что ж, ладно, инспектор, я вас оставляю, приятного аппетита. – Гутьеррес уже бросил салфетку на стол: аппетит у него совсем пропал. – Ведь мы в любом случае еще увидимся. Я тоже в отпуске.
– Надеюсь, что нет.
– Это будет очень непросто, – говорит Джон.
– Все и так непросто, – отвечает Антония.
Она только что повесила трубку. Ей понадобился целый час, чтобы убедить Ментора устроить эту встречу. Целый час криков, шепота, завуалированных угроз, напоминаний о старых долгах да и просто ругани.
– Ты не понимаешь, о чем меня просишь, – сказал Ментор.
Но в итоге согласился.
Инспектор и его напарница сидят в «ауди» перед входом в здание банка и ждут, когда Ментор позвонит им и скажет, что они могут подняться. Антония не сомневается, что у него получится. В его распоряжении все средства. А уж что будет потом, там наверху, – это совсем другая история.
Антония опускает стекло и высовывается из машины. Даже вывернув шею, она не может полностью охватить взглядом здание.
Сто тысяч тон металла, бетона и стекла посреди бульвара Кастельяна.
Даже не верится, что все началось с бизона.
Прапрапрапрадед Альваро Труэбы строго следовал распорядку. Он вставал поздно, завтракал шоколадом с гренками на веранде своего родового имения в Пуэнте-де-Сан-Мигель, закуривал и принимался за чтение газет.
Днем, после обеда и обязательной сиесты, дон Марселино Труэба приказывал слугам запрячь фаэтон и неизменно объезжал свои владения. Нужно было удостовериться, что крестьяне работают исправно, и эта полуторачасовая поездка, хоть и изрядно утомляла его, однако же представлялась ему необходимой. Сиденье экипажа была не слишком-то удобным, и порой зад дона Марселино под конец поездки немного побаливал, но что делать. Как же иначе он мог проверить, выполняют ли поденщики свои обязанности?
