- Милая футболка, – не преминул я уесть его. – Ох, иди ты, – он поднял голову с моего плеча и чуть отстранился, чтобы поглядеть в глаза. Оу. Это становилось неловким. – Я всю ночь трясся в автобусе от Ашбери. Никак не мог уснуть. Поэтому, едва переступил порог дома, просто поднялся к себе, разделся и вырубился. Я ещё никогда не хотел спать так сильно, – он улыбнулся, обдавая меня утренним дыханием. Оно не было неприятным, просто чувствовалось странно. Волнующе. Я поднял его с кровати, и меня он обнимал сейчас. Кажется, я счастлив. – Я проснулся от твоего трезвона и спускался, чтобы убить любого, кто бы ни оказался за этой дверью, – он улыбнулся ещё шире, и я не смог сдержать свои уголки губ. Мои глаза непроизвольно прятались от его, всё дольше задерживаясь на губах. Даже на вид они были сухими и чуть потрескавшимися. Вдруг он прикусил нижнюю губу и, пропустив её через зубы, освободил – уже раскрасневшуюся и смоченную слюной. Внутри живота что-то дёрнулось, он продолжал улыбаться, а я начинал нервничать, как-то некстати осознав, что буквально припёрт к стенке.
- Вообще-то, я перед этим ещё стучал. Долго, – зачем-то признался я, стараясь отвлечься от его блестящей губы и посмотреть в глаза, но это было каким-то капканом. Сверху глаза, снизу губы, я обжигался и о первое, и о второе, и мечтал закончить всё это. Моё сердце колотилось, будто я бежал стометровку на время, и единственное, о чём моя голова думала сейчас – страстное желание что-то сделать с этим телом напротив. О, как я хотел. Так по-детски – до дна души, без остатка, не задумываясь о чём-либо кроме навязчивого тока крови, ударяющего по всем органам в теле.
Если ребёнок хочет конфетку, вы можете часами объяснять ему, что это вредно, что будут болеть зубы, что нужна мера и прочую хренотень, только ребёнку до этого не будет никакого дела. Конфета. Это единственное, что сидит в его мозгу. И когда вы не будете видеть, он обязательно сделает всё возможное, чтобы достать свою заветную конфету, освобождаясь от ваших слов и запретов одним махом, как от ненужной шелухи. Его не будет волновать опасность шатко выстроенной конструкции из стульев, чтобы дотянуться до спрятанной повыше коробки. Всё это не имеет значения. Только конфета и желание её заполучить. Только это исполнено смысла в данный момент. Это не исключало того, что ребёнок может упасть и набить шишку. Что будет море слёз, что он будет выслушивать извечные родительские: «Ну мы же говорили тебе!» Он будет искать свою вожделенную коробочку с конфетами до тех пор, пока желание не будет удовлетворено и столько раз, сколько потребуется для того, чтобы чувствовать радость от шоколадной сладости на губах, чтобы чувствовать себя совершенно счастливым. Дети честны в своих желаниях. Честны сами с собой.
Джерард был моей личной конфетой. И мне было совершенно и откровенно срать, кто и что мог сказать на этот счёт. Он был моей конфетой, и я хотел его так честно и просто, насколько был способен ребёнок, живущий внутри меня. И ничего более правильного на данный момент не могло происходить.
Он хотел что-то сказать, но я прикрыл глаза и на ощупь нашёл его губы своими, блаженно вдыхая и выдыхая в его рот. Он на самое короткое мгновение напрягся от неожиданности. Это заставило меня чуть улыбнуться. Я представил, что теперь стена оказалась за его спиной. Его утренний вкус был странным и потрясающим. Чуть кисловатым, но это было настолько ни на что не похоже, что я с удовольствием запустил язык между его расслабленных губ, чтобы попробовать больше.
- Эй, Фрэнки, полегче, ладно? – он отстранился, хотя руки не отпускали мою спину, а пах так плотно прижимался к моим джинсам, что я чувствовал всё. Будто затянутые дымовой завесой глаза смотрели слегка расфокусированно. Если бы я был совсем без башни, он бы не остановил меня. Но его руки уже покидали своё место под моей курткой, он отстранялся, лишая меня тепла своего тела и наконец, смущённо заправив прядь за ухо, отошёл от меня на шаг. – Я схожу в душ и приведу себя в порядок. Чувствуй себя как дома, ладно? Посмотри, может, что есть в холодильнике. Позавтракаем. Я быстро, – и исчез на лестнице прежде, чем мой отяжелевший мозг успел хоть что-либо сообразить. Чёрт. Стена сзади была такой уверенно-твёрдой и не давала мне свалиться. Я закрыл глаза, пытаясь оценить нанесённый мне ущерб. Тяжёлое, горячечное дыхание, зудящий стояк и пара огнестрельных навылет в районе сердца.
Неторопливо раздевшись, минут пять посидел на диване в гостиной. Просто наслаждаясь тишиной и еле слышным шумом воды в ванной на втором этаже. Мне становилось легче, но это осознание – всего двое подростков на один совершенно безлюдный и безмолвный дом, и понимание того, что, по сути, мы можем творить что угодно всё утро, весь день и ночью без остановки совершенно безнаказанно, заставляло поджилки трястись, а щёки заливаться румянцем. Я совершенно точно не представлял ничего конкретного. Меня приводил в нервное состояние сам факт того, что это возможно. Что возможно всё, что угодно.
