Я кивнул и направился к нужной двери, в то время как Джерард, минуя закрытую спальню бабушки, каким-то неведомым мне образом открыл совершенно не выделяющуюся в стене дверь и исчез в пыльной (о, в этом я не сомневался) темноте.
В их с Майки старой детской было как-то трогательно-мило. Это не была сводящая с ума комната, как в их родительском доме, но она и не была той, где нет никаких следов взросления. Просто помещение умудрилось сохранить детское очарование – оно было в светлых голубых обоях, в двух кроватях, пусть и не маленьких, но совершенно не тех размеров, что уже нужны подросткам. В рамках с бесконечными фотографиями на небольшом письменном столе и старинной крючковатой лампой. Несколько постеров музыкальных групп над кроватью Майки и рисунков – чёрным грифелем по белому – над кроватью Джерарда не только не портили этой законсервированной будто бы атмосферы, а даже углубляли её, делали более личной и интимной. И больше всего меня умилили – серьёзно, до самой глубины души – старенькие игрушки, такие нелепо-угловатые фигурки супер-героев, что в нашем детстве порой выдавали в супермаркетах за особые покупки. Они были любовно выставлены на столе посередине в совершенно чёткой последовательности, между рамками с фото… И я серьёзно засомневался, что мои друзья – это не десятилетний и восьмилетний мальчишки, что лишили меня первой (смешно, но я помнил об этом до сих пор) влюблённой привязанности.
Я, уже взяв рюкзак, подошёл ближе к столу. Было в этом что-то странно-неловкое, словно разглядывал сокровенный алтарь чужого детства. Как так получается, что совсем не родной дом, а другой, пусть и бабушкин, становится для тебя той нерушимой крепостью, местом, где ты можешь спрятаться и, возможно, вспомнить, кто ты есть на самом деле? Я не имел права осуждать родителей Уэев. Мир взрослых до сих пор был очень смутно понятен мне. Говоря прямым текстом – непонятен и пугающ. Я не знал, не имел представления, как выживать в нём. И, наверняка, у всех были свои причины. Но я не понимал и – к чёрту – не хотел их понимать. И мечтал в будущем не повторять ошибок людей, которыми я был подсознательно недоволен. Вот только получится ли?
Поправив в сумерках комнаты лямку рюкзака, я вышел и как можно тише прикрыл дверь. Очерченный темнотой провал в дальнем углу звал меня. Я не мог узнать, что он готовит, пока не переступил бы его порог. И эта странная метафоричность немного пугала. Внутренне посмеявшись со своей впечатлительности, я подошёл ближе и обнаружил за дверью хлипкие деревянные ступени, резко и очень круто забирающие вбок. Они едва угадывались в темноте. Но хотя бы не скрипели…
Конечно, он врал. Не то, чтобы меня это расстраивало – нет. Я немного успел привыкнуть к тому, что Джи иногда недоговаривает. И сегодня только улыбнулся, едва моя голова показалась над уровнем пола чердака. Я огляделся. Довольно чисто и прибрано для места, где Джерард «не появлялся полгода». Совсем не пыльно, только едва уловимо пахнет спрятанными по коробкам ненужными уже вещами и, наверное, старыми газетами. Свежий бодрящий воздух из открытого настежь распахнутого круглого окна, низкий широкий подоконник, заваленный подушками, в которых, подтянув ступни к промежности, сидел Уэй. Огонёк, мерцающий красным между его пальцами. Высокий полутораспальный матрас, брошенный в тёмном углу за ненадобностью и любовно (в этом месте оглядывания чердака у меня напрочь пересохло в горле) закинутый свежей – я не сомневался в этом – простыней…
Я поднялся целиком, увидев, что лестница блокируется изнутри откинутой сейчас створкой люка. Тихо хмыкнув, закрыл его с лёгким хлопком. Посмотрел на Джерарда – тот, наконец, заметил меня и тоже повернул голову в мою сторону. Темнота целиком слизывала его лицо, угадывались только очертания: волосы и освещённые светом уличных фонарей снаружи скулы.
- Закрыл за собой дверцу внизу? – спросил он негромко.
- Угу, – я кивнул и спустил рюкзак, тут же хватаясь за молнию. Нужно было подарить ему подарок. Он был достаточно выстраданный и заставил меня побегать. Общаться с нашими штатными «журналистами», отвечающими за отслеживание всех школьных мероприятий, фото- и письменное их ведение – то ещё дерьмо. Достал обёрнутый шершавой подарочной бумагой предмет и пошёл к нему. Я уже точно знал, что должен сидеть напротив. Напротив Джерарда, на этом низком подоконнике, так близко, чтобы наши разведённые колени соприкасались. Напротив открытого окна, защищённый от падения с третьего этажа лишь старой рассохшейся деревянной рамой.
Подойдя ближе и чуть выглянув на улицу, я понял, что мы находимся в той самой «волшебной» башне-надстройке, которая сразу приковала всё моё внимание, едва мы увидели этот дом. Там, в ночной темноте чёрной бесконечностью вздыхал океан.
- С днём рождения, Джи, – сказал я, протягивая ему свёрток и усаживаясь напротив, умещая задницу в старых выцветших подушках. Это оказалось не очень удобно, и я вынужденно схватился за его острые колени, чтобы не вывалиться наружу.
