Собак этот крик раззадоривает еще сильнее: они трясутся, приплясывают на месте, извиваются и оглушительно лают, будто кровожадная толпа зевак во время публичной казни. Да их тут штук двадцать, не меньше: ротвейлеры, доберманы, немецкие овчарки, лабрадоры и даже одна такса. Шкуры грязные, в спутавшейся шерсти застряли репьи.
Клэр останавливается в десяти ярдах от склепа.
— Эй! Собачки!
Стая моментально поворачивается к ней. Они пыхтят и нерешительно виляют хвостами. Наверное, в них сейчас борются два инстинкта: преданность человеку и голод. Этакие чудовищные сиамские близнецы. Что говорить в такой ситуации, не очень понятно. И Клэр произносит:
— Плохие собачки.
Некоторые псы, оскалившись, показывают зубы, а другие скулят, будто при виде старого друга, которого узнают с большим трудом.
Пуль на всех не хватит. Сможет ли Клэр найти в себе силы для трансформации? Вряд ли. Всего час назад она похоронила Мэтью, спину ломит, одежда пропиталась потом, под ногтями грязь, и девушка чувствует себя невероятно опустошенной.
Пудель, похожий на огромный комок грязной спутавшейся шерсти, делает шаг вперед. Он выглядит одновременно нелепо и устрашающе.
— Сидеть. Сидеть. Стоять. Кувырок.
Но он не обращает внимания на команды.
Клэр поднимает ставший вдруг невероятно тяжелым револьвер. Пес опускает голову, выгибает спину и бросается вперед. С клыков капает слюна. Девушка всаживает ему в лапу пулю, и псина, взвизгнув почти человеческим голосом, падает, приподнимается и, подволакивая лапу, бежит прочь. За ней тянется кровавый след.
Выстрел получился громким, словно щелканье гигантского хлыста, звук разносится вокруг, порождая эхо. Остальные собаки разбегаются прочь. С воем и лаем исчезают в рощице на вершине холма.
Лишь такса выглядывает из-за угла склепа. Клэр убирает пистолет и, растопырив руки, громко кричит:
— А-а-а-а-а!
И собака, описавшись на ходу, мигом отправляется следом за остальными.
Клэр и девчушка смотрят друг на друга. Малышка отворачивается, потом набирается храбрости и снова поднимает взгляд. Карие глаза, широкие скулы, смуглая кожа. Наверное, мексиканка. Огромная футболка и джинсовые шорты, на ногах — кроссовки. Клэр поднимает руку в общепринятом знаке приветствия. Девчонка тоже. Обе чуть улыбаются.
— Ты говоришь по-английски?
Малышка смотрит на спасительницу с таким же точно выражением, как у только что сбежавшей таксы: смесь страха и одиночества. Ей одновременно хочется ринуться вперед, навстречу Клэр, и забиться куда-нибудь в укрытие.
— Спускайся, — говорит девушка. И повторяет по-испански: — Abajo. — Или это будет «derriba»? Клэр не помнит. Учила испанский еще в школе, сто лет назад. Она машет рукой. — Спускайся. Вниз. А то собаки осмелеют и вернутся.
Малышка не двигается с места, только задумчиво приподнимает брови: решает для себя, опасна Клэр или нет. И та, мешая английские слова с испанскими, принимается уговаривать ребенка:
— Не надо меня бояться. No estoy peligroso. Давай слезай, мне не до шуток. Я хорошая. Я твой друг. Yo estoy su amiga.
— Я не дура, — отвечает наконец девочка с легким акцентом. — Я говорю по-английски.
— Ты ликан?
— Я латина, — театрально закатывает глаза ребенок.
«Именно поэтому, — думает Клэр, — я и не люблю детей. Все они жуткие кривляки».
— А ну слезай немедленно, нам нужно идти.
Но негодница в ответ лишь чихает, прикрыв рот ладонями.
Было бы так просто уйти и бросить ее здесь. Какое Клэр вообще до нее дело? Мало у нее своих забот, не хватало еще стоять тут и уговаривать случайную знакомую. Боже, до чего же она устала. А стоит ли вообще предпринимать хоть какие-то усилия? В глубине души девушке хочется засвистеть — позвать назад собак и подставить им свою шею.
— А где твои родители?
Она тут же жалеет о своем вопросе: лицо девочки искажает гримаса, малышка начинает часто дышать — дети всегда так делают перед тем, как расплакаться. Клэр чувствует, как болезненно сжимается у нее сердце.
— Ладно, извини. Вот что, милая, давай уже спускайся. — Она вытягивает руки и манит девчонку. Надо действовать быстро, чтобы та не успела передумать. — Ну!
После секундного размышления ребенок свешивается со склепа, болтая в воздухе ногами, и приземляется прямо в руки Клэр.
Вот что случилось после того, как самолет взорвался прямо над Хэнфордским атомным комплексом: электрощит замкнуло, из него посыпались искры, моторы остановились, перестала поступать вода для охлаждения реактора, мгновенно выросла температура, перепад напряжения вызвал паровой взрыв, крышка реактора испарилась, расплавились стержни управления и графитовые изоляционные блоки. Наконец вспыхнула активная зона, прогремел взрыв, равный по силе взрыву двух ядерных бомб. В небо поднялось облако в форме гриба. От страшной взрывной волны разлетелись агрегаты. Все живое в радиусе ста миль превратилось в пепел, а луна сделалась яростно-красной.
