Первую половину дня он проводит вместе с матерью. А потом, оставшись в одиночестве, забирается в свой джип. Его слегка колотит, во рту — горьковатый привкус, похожий на прогорклый кофе. Солнце теперь так рано садится. Олд-Маунтин уже окутала темнота. Гэмбл проезжает мимо стройки: очередной новый район. Грузовики, тракторы, подъемные краны, остовы недостроенных домов, отбрасывающие в свете фар призрачные тени. Строители явно работают сверхурочно, торопятся побольше успеть сделать до конца ноября.
Посреди города возвышается Лава-Бьют — настоящий конус из пепла. Патрик неожиданно для себя выворачивает руль и выезжает на дорогу, которая, завиваясь спиралью вокруг горы, ведет на самую вершину. И сам недоумевает: вот какого черта он, спрашивается, туда поперся? И отвечает себе: ну как же, если хочешь увидеть всю картину, нужно забраться на самый верх! Дорогу давно не чистили, и колеса скользят — повсюду гололед.
Наверху Патрик вылезает из «вранглера» и садится на капот автомобиля. Солнце окончательно угасает, всходит луна, появляются звезды. Внизу мерцает огнями город. Словно огромный пруд, в котором отражается небо. Гора плывет среди этого пруда одиноким островом.
Он спросил мать: каково это — трансформироваться? Она улыбнулась и чуть вздрогнула. Сказала, здорово. Хотя первые несколько раз не очень. Поначалу просыпаешься вся съежившаяся и голая, в синяках и царапинах, с посиневшими губами, судорожно втягиваешь воздух и удивленно щуришься от солнца. Это как похмелье: не совсем понятно, что именно произошло накануне, где ты была, что делала. А потом вдруг словно бы что-то щелкает, и память о предыдущей ночи возвращается.
Со временем учишься контролировать трансформацию. И тогда все меняется. Это как снова стать ребенком: единственные мгновения, когда живешь по-настоящему, ничем не скованная, движимая лишь голодом.
Внизу под горой — та самая стройка, похожая из-за синих огоньков на подводный город. Приглушенно гудят тракторы и погрузчики, визжит циркулярная пила, стучат молотки, перекрикиваются рабочие, водитель грузовика громко сигналит, давая задний ход. С каждым днем старый город становится все меньше похож на себя. Тот самый город, в котором выросли Макс, его отец и дед. Вместо заводов теперь повсюду многоквартирные дома, вместо перекрестков — круговые развязки. Кого тут только нет: белые, черные, мексиканцы, азиаты, ликаны. Все изменилось. Впервые Патрик понимает, какой Макс на самом деле маленький и ничтожный, насколько тщетны все его попытки сопротивляться переменам.
Гэмбл не очень любит читать, что уж говорить о тех классических пьесах, которыми их вечно мучают на уроках литературы. Но последняя была очень даже ничего: как там его звали, этого чувака?.. Никакого дурацкого символизма, никакой отдельно прописанной морали — просто несколько умников болтают, но от их разговоров у него голова идет кругом: «И сейчас настало изумительное время: все, что мы почитали знанием, лопнуло, точно мыльный пузырь»[1]. Эту реплику Патрик выделил маркером.
В кармане вибрирует телефон. Может, наконец-то сообщение от отца? Он ведь до сих пор так и не ответил. Но нет. Это Макс.
Патрик не торопится читать эсэмэску. На такой высоте ветер холодный и пронзительный. На мгновение Гэмблу кажется, что сейчас его подхватит и закружит, как невесомый листок. Наконец он жмет на кнопку. «Охотничий сезон начинается. На рассвете мы тебя подберем. Будь готов».
Дочь Нила медленно и неотвратимо стареет. Сейчас она кажется старше своей матери. Когда-то ее лицо было круглым, словно полная луна, а теперь сделалось худым и угловатым. Шридеви начала седеть, и белые пряди особенно ярко выделяются на фоне гладких волос цвета воронова крыла. Все это Нил замечает в основном по выходным, ведь в будни они почти не видятся. Девушка встает поздно и плетется в кухню заварить себе кофе. Вместо глаз — темные провалы. Вся сгорбилась. Двигается как сомнамбула.
Иногда по просьбе жены он ее сурово отчитывает:
— Мы тебе помогаем, и ты должна помогать нам. Должна хоть что-то делать по хозяйству.
В ответ Шридеви обычно плачет и жалуется сквозь слезы: как ей тяжело, как ужасно она себя чувствует.
— Ну-ну, — утешает Нил, гладя дочь по голове.
И она утирает глаза рукавом, сморкается и обещает исправиться. И исправляется. На какое-то время.
Нил вечно на работе, его жена — тоже. Шридеви целыми днями дома одна. Она застилает постели, пылесосит ковры, оттирает на столешнице пятна от кофе и красного вина. А потом, спустя пару недель, ее комната, а затем и весь дом снова погружаются в хаос. На журнальном столике тусклые круги, словно следы капель на поверхности лужи. Грязное белье неделями лежит в корзине. Ковер усыпан крошками. В уголках душевой кабины нарастает слой гнили. Девушка начинает стричь лужайку перед домом и подрезать во дворе ветки, но никогда не доводит работу до конца. Просто заходит в дом попить воды, а потом забывает вернуться и все доделать.
