В повести и рассказах В. Шурыгина показывается романтика военной службы в наши дни, раскрываются характеры людей, всегда готовых на подвиг во имя Родины. Главные герои произведений — молодые воины. Об их многогранной жизни, где нежность соседствует с суровостью, повседневность — с героикой, и рассказывает эта книга.
Я, если говорить откровенно, и сегодня мечтаю об альпинизме. А тогда, перед армией, в меня прямо-таки пружину какую-то сверхмощную встроили: не мог минуты усидеть спокойно, все хотелось куда-то лезть, карабкаться, тянуться.
Только гор над нашим поселком не было. Зато лесов хватало. Большущие осины заменяли мне скалы, а капроновая, веревка неизменно укладывалась в рюкзаке. Посмотреть со стороны — вроде бы взрослый человек, а по деревьям лазит. Мальчишки посмеивались, девчонки улыбались, Тарзаном звали. А я и не возражал — каждому бы иметь такие мышцы, как у настоящего Тарзана!
Когда в поселке шла кинокартина «Вертикаль», все помешались на песнях альпинистов.
Мне этот фильм будто душу наизнанку вывернул…
Как мечтал о горах, как хотел стать альпинистом, а стал… О том, кем я стал в армии, я вам и расскажу.
Прежде всего привезли нас, стриженных под нулевку, в лесной гарнизон. В бане поскидывали мы с себя брюки, пиджаки, рубахи, телогрейки — в жарком зале встретились все голые и одинаковые. Дурачились, плескались, но на пороге в клубах пара появился старшина и крикнул, точно в пустой бак:
— Тихо! Чего расшумелись?!
А потом в предбаннике стали нам выдавать военную одежду, амуницию разную. В обе руки. Вот тогда мы уже совсем одинаковыми стали, но узнавали друг друга с непривычки.
Повели нас как-то на занятие к самому аэродрому и там, возле вышек и лесенок деревянных, разрешили перекур. Те, кто курит, сразу папиросу в зубы и спичками зачиркали, а я некурящий, чем мне заняться? Подошел я к этим лесенкам и стенкам, прикинул, откуда удобнее начать, чтобы ни одну вниманием не обойти…
Крикнул приятелю: «Смотри как надо!» — и пошел сначала по бревну, затем прямо с него на шест прыгнул, точно циркач, и начал подтягиваться, перебирая руками.
Работаю руками, как матрос на аврале. Долез до самого верха — метров пять высота. Можно и вниз теперь съехать. Приятно по шесту съезжать вниз — знай себе регулируй скорость. Но ведь это просто. Так все делают. Нет, заберусь-ка я на балку, к которой шест прикреплен. Забрался.
В сапогах стоять непривычно, но отступать поздно. Внизу ребята рты пооткрывали, щурятся на солнце. Вперед!
В полуметре дощатая стена, и в ней дыра, наподобие окна, на уровне третьего этажа примерно. Оп-ля!
Я на окне.
— Рядовой Пестов!
Это мне. Лейтенант, который учит нас строевым шагом ходить.
— Немедленно вниз, Пестов!
А я и так уже слезаю. Вот теперь можно и по Другому шесту съехать. Р-раз!
— Два…
Это сказал малиновый от возмущения лейтенант. Поправил за лакированный козырек фуражку и стал что-то долго сердито выговаривать мне. В итоге я понял: «два» — это наряды, которые я мог бы получить вне очереди, будь я бывалым солдатом. А пока… пока лейтенант меня просто отчитал.
Нечего сказать, крепко я службу ндчал, может, даже придется заступать на кухню, чистить картошку, мыть посуду, а ребята тем временем будут кино смотреть — «Ивана Бровкина».
Я отошел в сторонку и, присев на жесткую траву, стал грызть прутик — вроде бы помогает.
Не по себе как-то было. Цоднял голову, вижу — стоит рядом незнакомый капитан. Улыбается.
— Что, — говорит, — не одобрили? Ничего. Бывает. Как ваша фамилия?
«Это еще зачем?» — думаю. Встаю. Отвечаю:
— Рядовой Пестов.
Капитан достал из кармана тужурки авторучку и потертый блокнот. Попытался записать, но «авто» у него из тех, которые перед употреблением встряхивать надо. Капитан так и сделал — махнул рукою, словно градусник встряхнул. Записал мою фамилию.
— Образование, конечно, среднее?
— Да. Десять классов.
— Хорошо, товарищ Пестов, — говорит капитан, и на худощавом лице его появляются скобочки возле губ, глаза теплеют.
Ну и дела! Лейтенант только что отчитал меня, а капитан сказал «хорошо».
…А дни шли. Мы закончили курс молодого солдата, приняли военную присягу. О капитане, который записал мою фамилию, я давно забыл. Однажды нам зачитали приказ о зачислении в боевые подразделения. Я был уверен, что попаду в эскадрилью, а попал… в пожарную команду.
Сержант Раздайбеда — фигура заметная: рост — метр девяносто, кулак — три моих, а грудь — как семиведерная бочка. Уверен, именно из таких в старину гренадеров набирали. Голос у сержанта глухой, точно в пещере рождается, а наружу лишь чуточку укрощенным выходит. Но главное во внешности нашего сержанта — это нос. Он у него двухступенчатый. От сросшихся на переносье бровей — покатый, а на конце — треугольный, почти острый. Ну и если к тому же сержант прищурит глаз, то лично мне как-то не по себе становится. Вид у него суровый. Сержант — фанатик пожарного дела. Он и до армии по этой части работал, и в армии специальную школу закончил.
