Прекрасная, однако не оставляющая сомнений в своей сугубой избранности эпоха.
Странно звучит, когда вспоминаешь, что десятилетие взорвано поражением в русско-японской войне и революцией в том же 1905 году.
Но в России что же странно? На долготерпимой странности все и держится…
У эпохи той – точный пластический язык, чего теперь нет нигде, кроме большого спорта.
Великий волейболист Владимир Щагин сказал мне когда-то с гордостью, что в их игре нет ни одного движения из обыденной жизни.
Но только ли в их игре?
Спорт XX века и в мире, и в России, какое-то время лубочно протоколирующий барскую, а не промысловую охоту, конные скачки и кулачные бои, все более и более обособлялся пластически, являя зрелище, основанное на законах гладиаторской драматургии в узде гуманных, но условных правил, отсрочивающих «гибель всерьез».
Драматургия спорта замкнулась на результате, требующем сверхусилий, требующем доведения до совершенства приемов их осуществления, в просторечии – техники, которая до неузнаваемости преобразовывала любой бытовой жест.
Спорт становился антитезой тому невольному занудству, которым оборачивалось чистое эстетство.
Спорт, всегда внутренне тяготеющий к элитарности, спасала грубая осязаемость результата, с одной стороны.
С другой стороны, увлекательность соревнования из фабулы превращалась в сюжет – то есть «розыгрыш очка» становился психологической драмой, когда на карту ставилась честь, в том числе и государственного флага.
И проникновение в суть спортивного соревнования предполагало теперь глаз не менее наметанный, тренированный, искушенный, по-своему никак не менее эстетически чуткий, чем у театрала, меломана, балетомана или ценителя различных направлений в живописи и архитектуре…
В конце XIX века Лев Толстой выступил со статьей «Что такое искусство?», где все новшества осудил за незаземленность в конкретной пользе человека. А балет он еще раньше назвал «гадкой глупостью».
Боюсь, что заядлый наездник, велосипедист, шахматист и городошник Лев Николаевич профессиональный спорт не воспринял бы, не принял. Но цирк же он не осуждал, не отрицал, а как можно было работать на арене по-любительски?
Цирковая арена, между прочим, превращалась в спортивную гораздо легче, чем что-либо другое.
Да и самый, пожалуй, популярный в начале века спортивный жанр был неотъемлем от цирковых традиций.
Блок? «Незнакомки, дымки Севера»… Или уж куда ни шло: «По вечерам, над ресторанами…»
Нет, все-таки уж лучше Куприн. Но про Александра Ивановича в этой связи разговор особый.
А в том контексте, в каком коснулись мы эстетических особенностей начала века, безусловно, интереснее Александр Блок. В нашем, скорее всего поверхностном, представлении о поэте.
Впрочем, тому, кто читал внимательно Гиляровского (надеюсь, что таких немало), известен и другой Блок. Когда Александр Александрович знакомился с дядей Гиляем, он сразу же сказал ему, что многое использовал из его печатных советов, как развить мускулатуру. «Хотелось быть сильным, – признался Блок, – и я ходил с пудовой тростью, какая была у Пушкина в Михайловском».
И сегодня знаменитые люди часто высказывают различные мысли о спорте – о футболе в основном. И всегда удивляешься плоскости суждений – газетчики с колоссальным трудом выуживают у них общие слова, надеясь, что громкая фамилия вещающего спасет публикацию.
Очевидно, основная работа отнимает у особо важных персон столько интеллектуальных сил, что на размышления о спорте, для некоторых и любимом, но по номенклатуре вроде бы никак не глазном, соображений не хватает.
Блок же, подытоживая десятилетие (первое десятилетие нового века), перечисляя разного рода душевные потрясения, говорит: «Я привык сопоставлять факты из всех областей жизни, доступных моему зрению в данное время…»
В предисловии к поэме «Возмездие» он видит в неразрывной связи с важнейшими событиями и «расцвет французской борьбы в петербургских цирках; тысячная толпа проявляла исключительный интерес к ней; среди борцов были истинные художники; я никогда не забуду борьбы безобразного русского тяжеловеса с голландцем, мускульная система которого представляла из себя совершеннейший музыкальный инструмент редкой красоты».
Вряд ли Блоку не нравились Поддубный или Заикин, хотя и такого варианта не исключаю. Замечал же за собою Лев Толстой странность – никогда ему не нравилось, что имело у публики наибольший успех.
Важно, однако, другое – французская борьба объединяла в увлечении разные слои российского населения. Вероятно, каждый находил в ней что-то близкое себе…
В Киеве выходил журнал «Красота и сила». В названии – ответ на недоумение наше, как в утонченности Серебряного века нашлось место для поклонения физической силе и в среде, где отклик на изысканно прекрасное служил как бы паролем…
И в конце XX века широкое распространение получил культуризм – забота не просто о силе, нужной штангисту или борцу, но и о пропорциях тела, приближенных к античным образцам.
Однако идеология культуристов очень скоро была разбавлена – тех же щей, но пожиже влей – еще более массовым движением «качков».
