– Он здесь уже давно, но по-английски говорит неважно. Ошивается тут, будто просто наблюдает. Этого русского я иногда видела с мистером Маккеем. Я как-то встречала его на Брайтон-Бич, а сейчас он оказался здесь, в Ред-Хуке, вот почему я обратила на него внимание. Он всегда приходит сюда поесть, но не русскую еду. Зачем ему это? – Она положила на тарелку пару тамалес и протянула мне.
Я взял тарелку.
– Что дальше?
– Я спрашивала, как его зовут, а он не отвечает. Не хочет говорить. Просто наблюдает. Такой вот русский.
– Каков он с виду?
– Маленький.
– Что еще?
– Совсем коротышка, – сказала Рита. – Эй, ты чего?
– Значит, русский коротышка. Что еще?
– Однажды я видела его с мистером Маккеем и еще одним чернокожим, который смахивал на бомжа. Они шли втроем по Кофе-стрит.
– Сама видела?
Рита переключилась на русский и понизила голос:
– Я подыскиваю место для «Борщепита», как тебе такое название? Да, наверное, «Борщепит» или поярче, «Боршеград», хотя понятия не имею, при чем тут «град». Общаюсь с людьми, хожу по округе, а тут не так уж много русских, слушаю, о чем говорят люди. И услышала этих троих. Смотрю, а это мистер Маккей, с ним еще негр и этот русский коротышка.
– Как ты узнала, что он русский?
– Я же рассказывала. Я видела его раньше на Брайтон-Бич. А потом здесь.
– Что еще?
– Это все.
– Ты слышала их разговор?
– Слышала только, что они говорили по-русски.
– О чем?
– Не знаю.
– Знаешь. – Я отставил тарелку с нетронутой пищей и взял ее за руку.
Я заметил, что на этот раз Рита не упомянула Толю Свердлова. На уме у нее был только этот русский коротышка. И сейчас она нервничала. Отпрянула от меня, помахала подружке, словно бы призывая ее на защиту. Я отпустил Риту.
Подружка, одетая в джинсы и желтую рубашку, подбежала к Рите и, улыбаясь, принялась болтать о еде.
Я по-русски извинился перед Ритой. Она не поднимала глаз. К ее прилавку подошли два голодных семейства с детьми, и Рита занялась ими.
Я пошел было прочь, но вернулся и окликнул ее, снова по-русски:
– У того коротышки какие были глаза? Не обратила внимания?
– Конечно, обратила, – сказала она, раскладывая порции и держась от меня подальше. – Как тут не обратить.
– А что?
– Голубые-голубые. В России такой цвет называют васильковым.
– Где ты его видела?
– Неподалеку от свалки старых машин. На Коламбия-стрит.
Я был уже в пути, когда зазвонил телефон; это была Лили.
– Поторопись, – сказала она. – Пожалуйста! Приезжай немедленно, не могу говорить, просто приезжай. Ты мне нужен здесь, Арти.
Она лепетала, она была в панике. Я слышал ее голос, не хотелось ехать, не хотелось видеть ее, я пропаду, если снова ее увижу, я не смогу уйти от нее. Но голос у нее был отчаянный. Связь оборвалась. Я закрыл телефон. Снова раскрыл.
– Уже еду, – сказал я. – Что стряслось? Что?
– Он мертв.
– Кто? Толя? Толя мертв? Я еду, Лили. Еду.
Связь снова оборвалась. Где-то играли гитары. Эта забористая веселая музыка сводила меня с ума. В Бруклине шел парад в честь Дня труда. Я наглухо закрыл окно
.
Мертв, сказала она. Меня замутило, и я снова опустил стекло, чтобы глотнуть воздуха. Я не мог до нее дозвониться минут десять, пока гнал по тоннелю, мимо той раны в земле и Бэттери-Парк-сити, где обитал Сонни со своим иконостасом из фотографий и где, как теперь я понял, никогда нам не жить с Максин – я буду жить с ней, но не здесь. Мне казалось, что я или вырублюсь, или меня вырвет. Был понедельник. Я обещал ей приехать в понедельник, но теперь понимал, что сдержать слово не получится.
Впереди зажегся красный, и мне показалось, будто я тормознул. На самом деле я надавил на газ, и машина рванула вперед. Я проскочил два раза на красный свет и услышал за спиной сирену. Сине-белый охотник увязался за мной. Я почувствовал себя загнанным зверем. Толя мертв, а какой-то коп преследует меня за превышение скорости.
Я притормозил у тротуара. Коп притерся рядом, я показал ему значок, а он решил, что я псих. Тут снова заявил о себе телефон, и я перестал обращать внимание на копа, который, заглянув в окно, теперь изучал мои права с маниакальным пристрастием.
Пришло сообщение. Лили ждала меня у себя дома, на 10-й улице. Приезжай, если я тебе небезразлична. Я позвонил ей.
– Где он?
– Кто? – спросила Лили.
– Где труп? Почему ты дома, когда он мертв?
– О чем ты?
– Ты сказала, что он мертв, – напомнил я. Коп, разглядывавший мои права, теперь говорил по телефону, не знаю о чем, но ждать я не стал. Просто уехал. Я двигался на север, пытаясь снова дозвониться до Лили.
Еще до поворота на шоссе я услышал сирены, заметил мигалки, притормозил и увидел толпу у Хайлайн.
Повсюду стояли полицейские машины, на тротуар заехала «скорая», жаркий полдень звенел от воя сирен. Я бросил автомобиль у Толиного дома и пошел на мигающие огни.
Группа туристов, приехавших на праздник, стояла за рядом конных полицейских, они перешептывались, хихикали, тыкали пальцами вверх. «Прямо как в шоу «Закон и порядок», натуральный сюжет по телевизору. Снимай, снимай». Они тыкали пальцами в Хайлайн. нависавшую над головами.
