Валентина сидела на диване. На ней была желтая рубашка из Толиного гардероба, почти целиком прикрывшая шорты. Глаза сухие. Она была очень бледна, сжимала в руке литровую бутылку воды.
– Сегодня вечером из Бостона прилетает ее сестра, чтобы побыть с ней, – сказал Толя. – Маша скоро будет здесь.
Он подошел к дочери, положил ей руку на плечо.
– Нет, не будет, – ответила Вэл. – Никого мне не надо. Справлюсь. У Маши начались занятия. Не надо ее отвлекать, пап. Правда, не надо. Я позвонила ей. У меня все нормально.
– Она все равно прилетит. – Он сел рядом с ней, обнял. С минуту она сидела тихо. Потом подняла лицо, умытое, блестящее, и обратилась ко мне:
– Как дела. Арти?
– Мне очень жаль, – сказал я Вэл. – По поводу Джека.
– Знаю, – она повернулась к Толе, который сидел, закрыв глаза, с бесстрастным лицом. – Ты как, пап? – мягко спросила она. – Пожалуйста, дай нам с Арти поговорить наедине. Ты не обидишься? Ничего? Ведь он же нам как родной, верно?
Она так осторожничала с ним, словно он был каким-то древним патриархом. Я видел Толю на деловых переговорах с самыми разными людьми. Видел в роли церемониймейстера, импресарио, на моей свадьбе. Видел, как он флиртует с женщинами. Раз шесть он спасал меня, успевая вовремя. Он знал, как делать деньги. За последнюю неделю я видел его в гневе, в скорби и в болезни. Дочь же его, несмотря на взаимные шуточки, почитала его и робела перед ним.
– Пап, ты не обидишься? – повторила она.
Толя покачал головой и грузно поднялся. Вэл тоже встала, и он поцеловал ее трижды.
– Мне нужно отлучиться ненадолго. Есть кое-какие дела, – сказал он по-русски. – Я доверяю Артему, – добавил он и удалился к себе в спальню.
Я сел на диван рядом с Вэл.
– Что такое? – спросил я, но понял, что она не будет говорить, пока Толя не уйдет совсем. Несколько минут мы сидели молча и ждали. Он вновь появился в темном летнем костюме, белой рубашке, строгом черном галстуке и черных ботинках. Взяв ключи и бумажник со стула при входе, он вышел из квартиры и закрыл за собой дверь. Через несколько секунд он вернулся. Поманил меня, опять же церемонно, формально, я едва различал в этом господи не знакомого мне рубаху-парня, в прошлом – героя рок-н-ролла. Я встал.
Он вполголоса попросил меня по-русски:
– Побудешь с ней до моего возвращения?
– Конечно, – сказал я. – Куда ты собрался?
– Надо кое-что уладить. Да. Часа на два, – он посмотрел на свой «Ролекс». – Обещаешь, Артем, что не оставишь ее одну?
– Какие дела в День труда? Это же праздник. Что насчет Сантьяго? – Я все еще надеялся выбраться на море до завершения праздника.
– Он погиб. Об этом поговорим после. – Толя снова вышел, и послышалось ворчание лифта.
Вэл взяла бутылку с водой, которую оставила на низком журнальном столике из зеленого стекла, поджала ноги, но, кажется, передумала.
– Арти…
– Что, зайка?
Она посмотрела в сторону кухни и сказала:
– Мне бы кофе. Останешься, выпьешь со мной?
– Конечно. Пойдем сварим кофе, может, и перекусишь, – сказал я, и мы отправились на кухню, без единого слова.
На просторной кухне, тонувшей в блеске нержавейки, Вэл сделала эспрессо в красной кофеварке. Она двигалась медленно, молча ждала, пока сварится кофе, наполнила две зеленые чашечки с золотым ободком и подала одну мне. Села за стол. Я сел напротив.
– Я думала, ты уже уехал. Даже удивилась, когда увидела тебя в субботу ночью.
– У меня оставались кое-какие дела.
– Но у тебя же медовый месяц.
– Я в курсе. Сегодня ночью попробую выбраться.
– Мне так понравилась Максин. Она просто чудо. Прелесть.
– Я того же мнения. Ты как? – спросил я. – В смысле Джека?
– Нормально, – сказала она. – Считаешь меня черствой? Ты ведь все равно его недолюбливал, верно? Позавчера я в этом убедилась.
На краю сознания забрезжила тревога, пульс участился, я взмок. Вэл, казалось, ничуть не расстраивалась из-за кончины Джека. Если она как-то замешана в этом, я не желаю знать, но она собиралась мне рассказать. Ничего не говори, подумал я. Держи при себе.
Вслух же произнес:
– Твои чувства – это твое дело. Не надо заставлять себя чувствовать что-то. И необязательно выставлять напоказ, что на душе. А мое отношение к Джеку значения не имеет, – молвил я и подумал, что она почувствовала, как я покривил душой.
– Дело в другом.
– Не понимаю. – Я допил кофе и налил себе еще.
